Дальний Лог. Уральские рассказы - Наталья Викторовна Бакирова

забила и выложила видео в интернет. И наши дураки: «Ах, молодежь сейчас не умеет сопереживать, что же делать?» Да тысячу лет рецепт известен: книжки надо читать. Это умение только литература дает. Только она! Другой человек – это другой человек, ты его никогда не поймешь. И только в книге ты можешь этим другим стать сам, влезть в чужую шкуру, посмотреть чужими глазами. Тот, кто «Белого Бима» читал, – собаку молотком не ударит!

Я подвигаю к ней рюмку. Выпиваю свою. Говорю, стараясь отогнать видение большеухого щенка с намокшей от крови шерстью, разбитой головой и вытекшим глазом:

– Ну… мы же работаем все-таки. Не все, значит, так плохо.

– Работаем… Вот, смотри, что мне из Иркутска пишут. – Она достает телефон и шарит по столу в поисках очков. – У меня там однокурсница. Мы ее звали «жена декабриста». За мужем уехала. На пенсию уже давно хочет, но не отпускают – преподавать некому. Помнишь, Медведев сказал, когда ему на зарплаты пожаловались: «Если учителя хотят денег, то пусть идут в бизнес!» Ну, видимо, и ушли. У тех, кто остался, по шестьдесят часов нагрузки.

Пытаюсь себе представить, каково это: шесть дней в неделю по десять часов подряд вести уроки. А готовиться? А проверить тетради? И сколько же это учеников у одного человека – четыреста? Их вообще можно запомнить хотя бы по именам?

Людмила Васильевна, не дожидаясь меня, резким и каким-то вороватым движением опрокидывает свою рюмку.

⁂

В первую же неделю нового семестра вызывает Крылов. Молочай возле его стола щетинится острыми шипами. Цветов нет: зима.

– Ирина Георгиевна, на вас пришла жалоба. Некая Гусева пишет, что вы, издеваясь над ее сыном, при всех смяли и выкинули его работу.

– Это не его работа. Она полностью списана с интернета.

– Но…

– Я вам говорила, что в пединститутах не обучалась!

Крылов смотрит на меня с непонятным выражением и протягивает через стол бумагу.

Настроившись читать жалобу Гусевой, какое-то время я ничего не могу понять. «Прошу освободить меня от занимаемой должности…» Он что, хочет, чтобы я уволилась? Из-за какой-то левой бабы?

– Честно скажу вам: другого человека я бы просто не отпустил. Постарался бы удержать, нашел слова. Но у Людмилы Васильевны… проблемы. И все труднее делать вид, будто их нет. Я вас очень прошу, Ирина Георгиевна: подхватите литературу. Хотя бы временно. В середине года мне не найти другого преподавателя.

– Это, наверное, не очень трудно? – предполагает Аська. – Ты ведь студентов знаешь уже…

– Ну… наверное. – Поудобнее сажусь перед компьютером, настраиваясь поболтать. – Да, наверное, не трудно. Один семестр как-нибудь продержусь.

– А бабушке так и не сказала, да? – Вид у дочери укоризненный. – Не боишься, что она сама узнает?

– Откуда?

– Из соцсетей, например.

– В смысле – соцсетей? Я ничего нигде не писала!

– И не читала, смотрю.

Аська отправляет ссылку. Передо мной снимок со спектакля «Самосвал» – мое эпичное появление на пляже. Гусева-мать снабдила его лаконичной подписью: «Наш педагог!» В комментариях – весь спектр от пространных рассуждений о нравственности до хамски-циничного «Я бы вдул».

Голову охватил жар, словно внезапно раскалились корни волос, перед глазами поплыли бесформенные темные пятна. Сквозь них я почти не вижу Аськино лицо на мониторе, но слышу голос:

– Тебе папа звонил уже? А то он хотел…

Денис разговаривает так, будто ничего не знает.

– Помнишь тех лис?

Смеюсь неловко.

– Не знаю, почему не примут закон об эвтаназии, – говорю. – Специально для идиотов.

– Знаешь… Лисы ко мне тогда вообще не приближались. Ни одна. Я нарочно сказал. У тебя кровь по руке течет, и я вижу, что тебе страшно, и… ну, в общем, хотел быть рядом.

Я молчу – не знаю, что на это ответить. Он тоже молчит. Тишина между нами наполняется светом, теплом, запахом травы – всем тем, что было тем летом, когда лисы, и другим летом, когда мы ехали на Кавказ, тоже на машине, и обочины были покрыты белыми бабочками, и мы думали, что они мертвые, а они вдруг вспорхнули и полетели.

Денис говорит тихо, почти неслышно, так, что я с трудом могу разобрать:

– Ир… Мы с Леной решили расстаться.

Бабочки кружатся, наполняют воздух. Белые-белые, живые.

⁂

Нам пришлось сбросить скорость – это было похоже на метель.

– Окно закрой, мам, а то они в машину налетят.

Маму я потащила с нами – после увольнения она стала вялой, заторможенной, почти не ела.

Появление ЕГЭ мама еще пережила, хотя и ругала все время новые правила: понимание заменили запоминанием! Но потом, когда перед этим самым ЕГЭ ввели личный досмотр; когда вход в школу стал как на режимное предприятие – по электронным пропускам через турникет; когда на лестницах и в коридорах появились видеокамеры, а школьную территорию опоясал высоченный забор из металлических прутьев – вот тогда она не выдержала. Сказала, что не совершила никакого преступления, чтобы сидеть за решеткой.

«Поехали, мам! Посмотрим место дуэли Лермонтова…» – «Чему тебя только учили. Место дуэли Лермонтова точно не известно». Однако поехала. А у Дениса только что закончился полевой сезон, и он был счастлив рвануть вообще куда угодно, лишь бы подальше от тундры, где вырубленные профили уже на второй год затягиваются рядками худосочных сосенок, – равнодушного, чужого пространства, которому любая деятельность человека как с гуся вода. То ли дело предгорья Кавказа! Они податливы к преображениям, отзывчивы на любую инициативу: задумают люди посадить виноградники – вырастут виноградники; захотят самшитовые рощи – будут рощи. Да хоть чайные плантации!

Еще в тех краях много форелевых ферм. И мы, конечно, захотели форели. Свернули с дороги в кафе с одиозным названием «Елена»: деревянный двухэтажный дом, скрипучая веранда, фасоль густо оплетает балясины. Пруд в солнечных бликах, в нем вьются золотые и черные рыбы. Золотые – форель, черные – стерлядь.

Нам выдали удочки, куски белого хлеба: мы с Денисом сразу наметили одного особенно толстого и красивого фореля – почему-то было решено, что это мужик, – и азартно принялись за ним охотиться.

Форель был быстр, хитер, увертлив. Он мчал против общего движения, оставляя в воде прозрачный, заплетающийся косичкой след. Аська с мамой уже поймали по две увесистые рыбины; их даже успели запечь в лаваше с помидорами, перцами, розмарином – а мы все носились, ругаясь, за форелем, который сожрал полбатона, но никак не ловился. Наплававшись вдоволь и, видимо, наевшись, он залег на дно и плевать хотел на всех оттуда. Однако стоило нам сесть за стол, и поднять бокалы с золотистым виноградным соком, и раскрыть лаваш