Неприкосновенный запас (Рассказы и повести) - Юрий Яковлев

Стекла вздрагивали и тихо звенели, жаловались.

Все еще не зажигая света, я оделся и отправился к своим. Думал, они спят - их пушками не разбудишь! - но, когда переступил порог бывшего класса, вся моя команда была на ногах.

- Доброе утро, - сказал я, закрывая за собой дверь. - У вас уже подъем? Или не спится из-за артподготовки? По-моему, неподалеку форсируют Неву.

Все это я выговорил довольно быстро. И когда умолк, заметил, что ребята молчат. Видимо, что-то случилось.

Я спросил:

- Все ли у вас в порядке, чада мои?

Не ответили мне чада. Промолчали. И я понял, что не все у них в порядке. Я выжидательно посмотрел на Сережу.

- Борис Владимирович, Тамары нет, - сказал он.

Ребята стояли передо мной, опустив глаза, словно чувствовали себя виноватыми за ее исчезновение.

- Она легла вместе со всеми, - сказала Женя Сластная. - Она легла, а утром ее койка была пуста.

- Может быть, она встала раньше... может быть, сейчас придет? сказал наш рассудительный Шурик.

Но я чувствовал, что он не очень-то верит в то, что говорит.

- Не могла ли она махнуть в Ленинград? - робко сказала Алла Петунина.

- Чего гадать! - сказал Вадим.

- Только и остается гадать! - вздохнул Шурик. - И ждать.

Я ходил по комнате, недоброе предчувствие накапливалось во мне, подкатывало к сердцу. Однако я старался не поддаваться.

- Костюмы все на месте?

Алла Петунина - наш костюмер - подошла к стене, где на гвоздиках висел весь гардероб ансамбля. Зашуршали платья. Все молча ждали. Потом Алла повернулась ко мне.

- Борис Владимирович, нет цыганского костюма...

- Ты хорошо посмотрела?

- Нет костюма, посмотрите сами. А Тамара не расстается с ним.

Я не успел ничего ответить. Ребята бросились к нашей костюмерной стенке и стали энергично перетряхивать танцевальный гардероб.

- Действительно нет, - наконец сказал Сережа. - Она, наверно, махнула в соседнюю часть, ее попросили...

- Что значит - попросили? - взорвался я. - Здесь армия, а не художественная самодеятельность. Здесь все вопросы решает командир.

Кому я это говорил? Тамаре? Она все равно никогда не слушала моих командирских назиданий. Ребятам? Самому себе?

- Вот к чему приводит разболтанность! - раздраженно продолжал я. Потом обратился к Сереже: - Веди группу на зарядку! В 8.00 экзерсис!

И под сводами старого класса прозвучало:

- Становись! Равняйся! Смирно! Нале-во! Шагом-арш!

Сережа нарочито громко выкрикивал слова команды, но до меня они долетали глухо, как из соседней комнаты. Только бы Тамара вернулась! Только бы она нашлась!

Я не знал, что делать, куда устремиться на поиски Тамары. Отправился на узел связи армии. В частях, с которыми удалось связаться, Тамары не было, не выступала у них Тамара. И вообще в этот день было не до танцев в частях объявлена повышенная боеготовность.

А мокрый снег все валил и валил. Он не ложился, а налипал на провода, на чехлы орудий, на шапки часовых.

Где Тамара? Когда она наконец придет? Я звал ее. Сам себе давал обещание не ругать ее, лишь бы она появилась. Должна же она в конце концов появиться! В два часа дня в класс вошел дядя Паша.

В этот день все забыли про него. Знали, что старик занемог и отлеживается в хозвзводе, где стояла его койка. С ним такое и раньше случалось. Но весь вид старика говорил о том, что он пришел не из хозвзвода, а проделал трудный, изнуряющий путь. Шинель на нем была мокрой, хлястик держался на одной пуговице. Щеки запали, глаза лихорадочно блестели и были красными, как после бессонной ночи. Он вошел в класс и, не раздеваясь, сел за парту, служившую столом. Потом дрожащими руками стал сворачивать толстую цигарку. Табак сыпался на колени, кресало не слушалось, фитиль не загорался. Наконец баянисту удалось закурить, и некоторое время он курил с закрытыми глазами.

Я подошел к нему.

- Дядя Паша, Тамара пропала!

Не поднимая глаз, он сказал:

- Знаю.

Я наклонился к старику.

- Вы знаете, где она? Она жива?

- Жива.

Все облегченно вздохнули: слава богу, жива.

- Где же она?

- Она в Ленинграде... Во Дворце пионеров.

- Как? Что она делает во Дворце пионеров? - воскликнул я и осекся вспомнил, что Дворец пионеров превращен в госпиталь.

Значит, Тамара в госпитале.

- Что с ней, дядя Паша?

Он молчал. Мне хотелось трясти старика за плечи, вывести его из странного оцепенения. С трудом я сдержался, взял себя в руки, понял, что старик сам еле живой, чем-то потрясен.

Наконец баянист заговорил:

- Ранена Тамара. На переправе. Возвращались с плацдарма, и тут ее... миной.

- Какой плацдарм? Какая мина? - Я не мог поверить в реальность того, о чем мне говорил старик. - Вы там были?

- Был.

"Зачем?" - хотел спросить я и тут же понял бессмысленность своего вопроса. Тамара ранена, и теперь уже все не имело значения.

Собравшись с силами, я спросил:

- Тяжело ранена?

- Тяжко, в бедро. Вот тут записка...

Он долго рылся в кармашке гимнастерки, пока наконец не нашел сложенный вдвое листок.

Я протянул руку к дяде Паше, но он покачал головой.

- Не вам. Вадику.

Вадик взял из рук дяди Паши записку и отошел к окну. Записка была короткой, но читал он долго, словно не мог разобрать почерк. На самом деле он все разобрал, но не знал, как понимать ее, что с ней делать.

Наконец он подошел ко мне и молча протянул листок. Это была старая увольнительная записка, которую я подписал, провожая Тамару три дня назад в город.

- Там, на обороте...

Я перевернул бумажку и прочел:

Вадик. Со мной все кончено. Я больше никогда не смогу танцевать. Достань, если сможешь, пистолет. Твоя Тамара.

У меня перехватило дыхание. Я поднял глаза на Вадика, тот по-прежнему стоял рядом.

- Что ты думаешь? - спросил я его.

Вадик пожал плечами.

Тогда я спросил:

- Если бы меня не было, а тебе отдали эту записку, что бы ты предпринял?

- Не знаю.

- Но ведь она надеется на тебя.

- Что ж, по-вашему, надо принести ей оружие? Я не дурак.

- Понимаю, что ты не дурак. Я тебе дам увольнительную. Поезжай в Ленинград. Тамара в госпитале во Дворце пионеров. Побудь с ней. Собирайся.

Некоторое время он топтался передо мной, потом сказал:

- Лучше вы, Борис Владимирович. Чем я могу ей помочь?

Мне захотелось ударить его. Но я только до боли сжал кулаки. И отвернулся.

- Действительно, лучше ехать мне, - пробормотал я. - Иди!

Он пожал плечами и вышел из класса. Записка так и осталась у меня. Навсегда. Я снова подошел к дяде Паше.

- Дядя Паша, вы выступали с нею в Ленинграде?

Он махнул рукой и сказал:

- Какой там Ленинград!.. На плацдарме были мы.

- Вы с Тамарой... на плацдарме?

Этого я уж никак не ожидал, даже от Тамары. Значит, подхватила она свой вещевой мешок с костюмом цыганки и рванула на плацдарм.

- Как же вы решились, дядя Паша? Ведь вы взрослый человек!

- Да вот решился... Уговорила она меня.

...Тамара подошла к дяде Паше и как бы ненароком спросила:

- Дядя Паша, вы давно не получали писем из дома?

- На прошлой неделе получил от внука, - ответил баянист. - Он мне картинку прислал. Дом с двумя окнами и дым над трубой.

- Это хорошо, - сказала Тамара, - когда над трубой дым. Ленинградские малыши рисуют дома без дыма. Правда, страшно, когда на картинке дома есть, а дыма нет?

- Много что страшно, - уклончиво ответил старый баянист.

Он исподлобья посмотрел на Тамару и почувствовал, что она что-то замышляет.

- Ты говори, чего тебе? - сказал он.

- Эх, дядя Паша, я бы сказала, да боюсь...

- Я не кусаюсь.

- Лучше бы кусались. Я не боюсь боли. Могу терпеть. В школе шла первой на прививку. Я боюсь, что вы меня не поймете. Вы ведь были под обстрелом, правда? И ничего?

- Ничего, - ответил дядя Паша, - остался жив.

Он никак не мог понять, к чему она клонит.

- Конечно, остались! - оживилась Тамара. - И не обязательно в бою погибать. Когда боец идет под огонь, он верит, что пуля пролетит мимо, а осколок вопьется в землю. Ведь большинство осколков попадает в землю.

- Ты говори ясней, - не выдержал дядя Паша.

- Завтра на плацдарм идет пополнение. Ночью будут переправляться. Давайте махнем туда... Я договорилась с одним лейтенантом.

- Нам-то с тобой что делать?

- Дадим концерт.

- Там без нас будет концерт, на плацдарме-то.

- Не поняли вы меня, дядя Паша! - заволновалась девушка. - Вы знаете, что с человеком бывает после боя? Радостная усталость? Ерунда! Человек опустошается. И эта пустота давит на него. Ему ничто не помогает, кроме искусства. Вот если станцевать им цыганский танец!

- Ты с ума сошла! Там земля наполовину железная!

- Люди тоже наполовину железные, - возразила Тамара. - Но они все же люди! И защищать Родину они могут, только оставаясь людьми... Вы боитесь, что ли?

Она так прямо спросила, что повергла старого баяниста в смущение. Старик засопел.

И тут Тамара сказала:

- Если вы против, я пойду одна. В конце концов, мне бойцы подпоют.