Неприкосновенный запас (Рассказы и повести) - Юрий Яковлев

Раз, два, левой!

Впереди я, киндерлейтенант, за мной дядя Паша, наш старый баянист.

За ним - остальные.

И вот в поле красным островком возникает кирпичный завод. Труба, по всей вероятности сбитая прямым попаданием снаряда, лежит в траве, расколотая на несколько кусков. А основание трубы похоже на крепостную башню. Завод частично разрушен: он был превращен в крепость, и его штурмовали как крепость. В стенах зияли проломы.

Мы выступаем в жерле огромной печи для обжига кирпича. Часть жерла зрительный зал, часть - сцена.

До начала выступления наши дорогие зрители - бойцы потрудились: расчистили от битого кирпича "сцену" и соорудили для себя места в "зрительном зале" все из того же кирпича.

Дядя Паша пробежал своими сухими пальцами по клавишам баяна, и... "тачанка" вылетела из темного тоннеля под закоптелые своды, зазвучали дружные щелчки каблуков. Мазутовые светильники горели чадящим пламенем. Света было мало, на лицах танцующих ребят играли слабые блики, и пахло дымом. Получился какой-то танец огнепоклонников. Когда зрители захлопали, я вышел наружу, на солнышко. И пошел вдоль стен завода.

За моей спиной послышались голоса. Эти голоса долетели до меня из пролома стены. Я сразу узнал высокий голос Вадика и голос Тамары, чуть с хрипотцой.

- Тебе не холодно? - спрашивал голос Вадика.

- Не-ет.

- Что же ты дрожишь?

- Мы далеко забежали. Надо возвращаться.

- Подожди... А теперь тебе тепло?

Я не слышал, что ответила Тамара. И на некоторое время голоса стихли.

- Твои волосы пахнут шиповником, - вновь послышался голос Вадика.

- Вадик, ведь я блокадная девчонка. Я же тебе не нравлюсь.

- Молчи! - отозвался голос Вадика. - Давай здесь остановимся, никуда не пойдем. Будем жить в пещере.

- Как Том и Бекки? - в тон ему спросил голос Тамары. - Ничего у нас не выйдет. Война.

- Ты боишься обстрела?

- Когда ты со мной, я ничего не боюсь, - был ответ.

И снова тихо.

- Мы никогда с тобой не расстанемся? - спросил Вадик.

- Никогда, - ответила Тамара. - Ты любишь меня? Верно?

- Верно, - не раздумывая, ответил Вадик.

- Я думала, нельзя полюбить блокадную девчонку, потому что в ней что-то оборвалось, увяло.

- Глупости! Это тебе кто-то наговорил глупости. Мы будем вместе с тобой танцевать всю жизнь. Это же здорово - танцевать вместе.

- Здорово! - согласилась Тамара.

- А почему твои волосы пахнут шиповником?

- Не знаю.

Я стоял спиной к пролому, боясь пошевелиться, чтобы не выдать своего присутствия. Потом я услышал хруст щебенки под ногами. Оглянулся. Передо мной стояла Тамара. На фоне закоптелой стены она казалась тоненькой и хрупкой. Глаза ее странно блестели, словно излучали свет. Она вопросительно смотрела на меня - слышал я или нет? Я вдруг тоже почувствовал запах шиповника. К этому запаху примешивался запах дыма.

- Борис... Владимирович... - Она, вероятно, хотела спросить, слышал ли я их разговор, но вместо этого заговорила совсем о другом: - У меня не получается финал. Вы заметили?

Я покачал головой.

- По-моему, все было в порядке, только мешали, наверное, осколки кирпича.

- Поэтому и финал не получился... Я споткнулась.

- Не беда, чадо мое. Просто тебе никогда не приходилось выступать в печах. Когда-нибудь станешь солисткой балета, будешь вспоминать эту печь.

- Буду, - согласилась Тамара. - Столько придется вспоминать, как бедная память выдержит.

И тут наши глаза встретились, и она поняла, что я все слышал.

Она смотрит с вызовом, который скрывает смущение. А лицо горит. Но это может быть от танца, а может быть... Я чувствую, что должен помочь ей.

- Посмотри, - говорю, - какой шиповник.

И я подвел ее к кусту, который цвел в полную силу, словно рядом с ним не рвались снаряды, не летели осколки кирпича, не полыхало пламя.

- Я чувствовала, что здесь где-то рядом шиповник, - сказала Тамара, но подумала, что чудится... Странный запах, с горчинкой.

- Это примешивается запах гари, - произнес я.

Она вскинула глаза и испытующе посмотрела на меня: может быть, я все же ничего не слышал? Но тут же поняла, что не мог я не слышать, ведь стоял рядом.

- У нас на даче в Тарховке рос шиповник, - сказала она, лишь бы что-нибудь говорить. - Колючий.

- Этот тоже колючий, ведь на войне всем надо защищаться, даже цветку.

- Но тогда не было войны. А колючки были.

В это время к нам подбежал молоденький красноармеец.

- Товарищ лейтенант! - Он ткнул себя пятерней в висок. - Надо срочно эвакуироваться, сейчас немцы начнут обстрел. Не дает им этот заводик покоя...

И мы заторопились к своим.

2

Нет, Галя, это были не простые ребята. До того как попасть к нам, они в кровь стирали руки и надрывали неокрепшие спины на оборонительных работах, зимовали в нетопленых квартирах и, когда у них на руках умирал кто-то из близких, копили хлеб - отрывали от своих блокадных 125 граммов! - чтобы заплатить хлебом - золотой валютой блокады - за гроб. Они не прятались по тревоге в бомбоубежище, потому что презирали смерть, и перебегали улицу под артобстрелом: была - не была! Они становились санитарами и бойцами групп самозащиты. Они тушили зажигалки, хватали их длинными щипцами и в бочку с водой - ш-ш-ш!.. Голод... Дистрофия... Утрата интереса к жизни. Они стали забывать, что такое электричество, телефон, водопровод. Как в страшном фантастическом романе, мои ребята перенеслись из эпохи первых Дворцов пионеров в ледяную блокадную Помпею, но не слились с мраком, не задохнулись жутким холодом - преодолели боль, одиночество, режущий голод. И теперь они живы! Они сыты. Они набрались сил. У них гимнастерки с петлицами защитного цвета. А на петлицах маленькие золотые лиры, поскольку эмблему военных артистов балета еще не придумали. Они учатся стрелять из автомата ППШ, носят на ремнях трофейные финки. И мне порой кажется, что они не молоденькие салажата, а бывалые, прошедшие огонь и воду бойцы.

Сами того не понимая, они - танцевальная группа политотдела - стали необходимы армии. И хриплые голоса командиров, которые в трубки полевых аппаратов орали: "Подбросьте огурцов!" - то есть снарядов, те же голоса просили: "Пришлите юных танцоров! Надо поднять у ребят дух!" - "Каких вам танцоров, немец от вас в трехстах метрах!" - "Мы отвлечем немцев на фланге! Это уж наша забота! Ни один волосок не упадет с головы ребят..."

Мы не отказывались. Не жаловались на усталость. Собирались по тревоге - и в путь. Правда, мои ребята еще не научились отвечать "Есть!" или "Слушаюсь!", а говорили по-граждански: "Хорошо!" Но приказ выполняли по-военному. По-фронтовому!

Я пробираюсь в то далекое трудное время и еще воду за собой эту большеглазую девчонку. С ней мне не так трудно, не так одиноко. Вперед! Сквозь толщу лет. Счастливых и несчастливых. Дождливых и засушливых. Сквозь перемены. Сквозь время, которое люблю, которому предан сердцем.

Я вижу себя - молодого и седого. Киндерлейтенант, нареченный так начальником политотдела армии Васильевым. Командир, педагог, воспитатель. У меня шестеро подопечных, о которых я все знаю. Знаю, что Тамару Самсонову и Вадика притягивает тревожное, таинственное влечение друг к другу, и они в нем не могут разобраться, их обоих радостно лихорадит, переносит в иную жизнь, где нет войны, нет блокады... Алла Петунина ничем не интересуется, она все делает механически и танцует с каменным лицом. Словно заледенела в зимнем бескровном Ленинграде и еще не оттаяла. Женя Сластная вдруг стала проявлять интерес к длинному Сереже, а Шурик, рассудительный Шурик ходит за ней как тень и бросает недобрые взгляды на Сережу, словно тот в чем-то виноват...

В общем, все складывалось нормально. Молодость брала свое! Она оказалась сильнее войны. И огни Дворца пионеров, огни мира и счастья прорывались ко мне сквозь зловещую фронтовую тьму. Манили и звали...

Но было в жизни моих ребят - я только теперь осознал это - нечто такое, на что я, нерадивый киндерлейтенант, рассеянная нянька - простите, дядька! - не обратил внимания. Потому что сам был молод и зелен.

Однажды группе раздали посылки из тыла. Одна из посылок досталась Тамаре Самсоновой. Небольшая такая, зашитая в мешковину, на которой черным карандашом было выведено: "Доблестному бойцу". Посылка предназначалась взрослому фронтовику, а досталась девчонке. Тамара осторожно распорола суровую нитку, которой была зашита мешковина, и обнаружила кисет с табаком-самосадом и шерстяные носки. Кисет Тамаре был, конечно, ни к чему, а носки, хотя и были связаны на большую мужскую ногу, она все же надела. Теплые это были носки. Но, кроме носков и табака, было в посылке еще и письмо.

Здравствуй, доблестный боец! - писал автор письма. - Посылаю тебе носки и кисет с самосадом. Пусть у тебя не мерзнут ноги. А захочешь после боя закурить - табачок в кисете. Бей фашистов! Отомсти за моего батьку. Мамки у меня тоже нет. Я совсем одинокий. Серега Филиппов, третий класс.

Теперь я понимаю, что именно это письмо, обычное, похожее на тысячи других, все перевернуло в душе Тамары и вывело ее на огненную орбиту. Сперва девушка мучилась оттого, что посылку доставили не по адресу вместо "доблестного бойца" вручили балерине политотдела. Но мы ее убедили, что она такой же боец, как и все.