Неприкосновенный запас (Рассказы и повести) - Юрий Яковлев

Мы сели в обыкновенный дачный вагон со скамейками, узкими столиками у окон, красными ручками экстренного торможения...

Вагон был заполнен военными, и мой маленький разношерстный отряд выглядел по меньшей мере странно. Но в эти трудные дни люди разучились удивляться. Никто не спросил, кто мы и куда держим путь.

Наконец вагон вздрогнул, качнулся и поплыл, поплыл навстречу быстро наступающей мгле. Потом резко стемнело, и вагон как бы оторвался от земли и полетел в неведомую даль. И только короткие жесткие толчки на стыках напоминали, что под нами земля, вернее, сталь.

Над землей светила луна, и заснеженные поля фосфоресцировали в ее свете. "Наверно, с неба видно, как по рельсам ползут два маленьких жука паровоз и вагон", - подумал я.

Состав ехал с темными окнами и погашенными фонарями. И только искры, вылетавшие вместе с дымом, выдавали его жизнь.

Сморенные усталостью ребята спали.

- Спишь? - шепотом спросил я Тамару.

- Нет. Все, что произошло, кажется сном. Поезд, идущий на фронт, и вы рядом.

- Тамара, помнишь игру в запрещенные слова? Десять копеек штраф.

Тамара кивнула головой.

- Вот тебе штраф, - я протянул девушке монетку. - Я люблю тебя.

11

Политотдел армии помещался в двухэтажном кирпичном здании пригородной школы, что стояла на берегу Невы. Чтобы алый кирпич не очень бросался в глаза, его замазали побелкой, и казалось, что школу занесло нетающим снегом. На окнах огромными знаками умножения - крест-накрест - бумажные полосы. Но ни побелка, ни бумажные кресты не могли уберечь бывшую школу от фашистских снарядов. Правый флигель был разбит, покорежен, покрыт ядовитой черной копотью. Средняя часть здания и левый флигель уцелели.

Был уже поздний вечер, когда мы с моими ребятами прибыли к месту назначения.

- Это фронт? Это уже фронт? - спрашивал Шурик.

- Фронт.

Ребята разочарованно переглянулись. У них было совсем иное представление о фронте. И тем не менее в предчувствии тревожных неожиданностей они жались ко мне.

Мимо нас прошел караул. На часовых были длинные, до пят, караульные тулупы. Они появились из темноты, как призраки, и исчезли. Снег похрустывал под их тяжелыми валенками.

У входа в политотдел путь нам преградил помощник дежурного.

- Кто такие? Куда?

- Это артисты, - сказал я удивленному сержанту, - по распоряжению полкового комиссара...

- Сейчас вызову дежурного.

Издалека послышалось глухое уханье орудий, небо опалил красный всполох. Где-то на переднем крае заговорили орудия.

Появился дежурный: высокий политрук с серым усталым лицом.

- Вот прибыли артисты, - доложил часовой.

- По приказу полкового комиссара, - пояснил я.

- Странные артисты, - буркнул дежурный. - Однако пропусти.

В физкультурном зале горела тусклая лампочка. На полу лежало много спортивных матов. На двух крайних спало несколько бойцов, накрывшись с головой шинелями. Их винтовки стояли в головах, прислоненные к шведской стенке. Посреди зала в печурке теплился огонь, рядом лежала горка угля.

Ребята не ложились, толпились вокруг меня.

- Сейчас главная задача подкормить вас, чада мои, дать вам набраться сил, - втолковывал я своим ребятам. - Но с первого же дня начнем занятия у станка. Экзерсис - наша боевая подготовка. Надо больше двигаться. Пусть каждая клеточка оживет от прилива свежей крови. А сейчас спать!

Утром к нам в физкультурный зал пришел пожилой человек в гимнастерке без петлиц, с ящиком на плече.

- Здравствуйте. Буду играть у вас на баяне.

- Здравствуйте. Как вас зовут?

- Павел Филиппович Белов. Но вы зовите меня дядей Пашей. Я ведь человек невоенный.

Он поставил на пол ящик и вынул завернутый в тряпицу инструмент. Критически осмотрел его. Взял несколько аккордов.

- Замерз баян, - сказал он и, сев на ящик, заиграл, словно хотел разогреть свой замерзший инструмент.

Я целую вечность не проводил занятий. Давно не испытывал такой радости от простого повседневного экзерсиса. Я ходил по залу без валенок, в носках и отсчитывал, отсчитывал под дяди Пашину полечку:

- Раз, два, три... Раз, два, три... Женя, разверни корпус. Так. Алла, тяни ногу, тяни ногу... Раз, два, три... Раз, два, три...

Но радостное чувство возвращения к своему любимому довоенному занятию было омрачено тем, что ребята - чада мои! - исполняли движения неумело и неэлегантно, как новички. То и дело мне приходилось хлопать в ладоши, и полечка замирала.

- Все забыли! Азбуку забыли! Ну кто так делает! Ну кто так делает! Жаль, нет зеркала! Вы бы сами удивились, как плохо у вас выходит. Но зеркало негде взять. Я буду вам показывать. Смотрите все на меня... Дядя Паша, прошу.

Я показывал ребятам, как надо, а они смотрели на меня широко раскрытыми глазами, все было для них как в новинку.

- А теперь вместе! Энергичнее! Энергичнее! Плавно! Раз, два, три!.. Раз, два, три... Уже лучше.

Неожиданно Шурик двумя руками ухватился за перекладину. Я не сразу заметил, как вся музыка слилась для него в одну протяжную бесконечную ноту. Зал закружился. Изображение превратилось в негатив: белое стало черным, черное - белым... Он потом рассказал мне.

Ребята обступили Шурика. Я оглянулся. В зале, напротив шведской стенки, стоял невысокий подполковник в меховой безрукавке и белых с коричневой кожей бурках. Из-под шапки, надвинутой на лоб, смотрели темные маленькие глазки - маленькие, но пронзительные, сверлящие.

Заметив старшего начальника, я вытянул руки по швам и, хотя был без валенок, пятки поставил вместе, носки врозь.

Некоторое время подполковник молча разглядывал моих ребят. Потом вдруг уставился на меня и срывающимся голосом спросил:

- Ты кого это привез, балетмейстер?

- Артистов балета, - ответил я.

- Артистов? - Левый глаз у подполковника задергался. - Где артисты? Я, понимаешь, вижу детский сад. Ты себе отдаешь отчет, что на фронте не место для детишек?

- Эти дети прекрасно танцуют. Они смогут...

- Мы сами согласились, - вдруг сказал Вадик.

- Мы не дети! - вмешалась в разговор Тамара.

Шурик, преодолев слабость, встал.

- Отставить разговоры! - У подполковника снова дернулся глаз. Завтра приедет полковой комиссар и решит, что с тобой делать за невыполнение приказа... - И, повернувшись к детям, он сказал: - А вас завтра отправят домой, в Ленинград!

И зашагал к двери.

Я посмотрел на своих ребят. Они замерли, вопросительно глядя на меня: неужели завтра им предстоит снова очутиться в безжалостном мире блокады?

- Продолжим экзерсис, - через силу сказал я.

12

Ранним мартовским утром батальон отходил на отдых.

Брезжил рассвет. Над землей, вернее, над снегом поднимался туман. И потому, что день еще не наступил, все казалось серым: и небо, и снег, и идущий батальон.

Издалека солдаты сливались в одну массу, и казалось, по земле движется тяжелая серая туча. И был слышен частый, приглушенный снегом шум шагов.

Эта грозная лавина не шла, а надвигалась.

Батальон спешил: надо было до наступления дня пройти простреливаемый участок.

- Шире шаг!.. Шире шаг!.. - командовал простуженный голос. Подтянись!

В этой общей массе командиров не было видно. И казалось, батальон сам себе подает команду, поторапливает.

Я стоял на крыльце школы, наблюдал за движением батальона и думал: что будет со мной? Будут судить трибуналом? Отправят в штрафбат или вернут на батарею? Но заботила меня не собственная судьба - меня тревожили мои ребятишки: что будет с ними? Зачем полковой комиссар приехал к нам на дамбу?! Разыскал меня среди тысяч других бойцов. Послал в Ленинград...

Мне вдруг захотелось на батарею, на открытую всем ветрам и всем вражеским снарядам дамбу, к моему орудию, в землянку, к ребятам. Так захотелось, словно в целом свете не было роднее места.

И тут рядом со мной возникла Тамара.

- Борис!

Большие серые глаза внимательно смотрели на меня.

- Видите, с плацдарма на отдых отходит батальон... Мы дадим для бойцов концерт.

- Вы с ума сошли! У вас не хватит сил, Тамара!

Но она исчезла так же неожиданно, как появилась. Передо мной белел снег и черной полосой вилась дорога, по Которой шли солдаты. Я услышал согласный, сливающийся хруст шагов. Увидел парки дыхания. Увидел лица усталые, серые, однообразные.

Батальон подходил к политотделу.

Солдаты разделись, повесили шинели на школьной вешалке. Кое-кто сунул в карман номерок, пошутил сам с собой. Оружие поставили к стенке. Потом, подталкивая друг друга, устремились в столовую, расселись за столами, приготовили котелки, достали из-за голенища ложки.

И когда от полных котелков пошел пар и весело застучали ложки, в солдатской столовой появилась "Тачанка". Мои ребята - в гимнастерках с красными полосами поперек груди, в суконных буденовках с малиновыми звездами. Эх, тачанка-ростовчанка! Что же, тачанка, так медленно берешь разгон? То ли повозка стала тяжелой, то ли кони давно не отдыхали? Молчит пулемет. Возница опустил вожжи.