Неприкосновенный запас (Рассказы и повести) - Юрий Яковлев

И не успел удивленный комиссар ответить, как за его спиной раздался перебор баяна. Это дядя Паша, как добрый призрак, возник в дверях палаты, приглашая свою маленькую подругу к танцу. И Тамара начала танцевать. Нет, она не поднялась с постели, потому что чудес не бывает. Тело девушки было неподвижно, танцевали руки, плечи, волосы, глаза.

Ее лицо преобразилось, и на нем появился отблеск жизни. Руки разлетались в стороны, взмывали вверх и тихо приземлялись на одеяло. И столько было в них птичьей легкости, и так прекрасен был их полет, что мы, находившиеся в палате, забыли, что девочка танцует, сидя на койке. А бубен, маленькое ручное солнце, сиял над всей палатой, над зимним городом, только что освобожденным от блокады.

Когда все направились к выходу, Тамара тихо позвала меня:

- Борис, подождите.

Я задержался.

- Сядьте.

Я сел на край постели.

- Если вы не спешите, то побудьте...

- Я не спешу.

- Хорошо, что вы со мной... остались. Мне сейчас трудно быть одной. Такая нечаянная радость. Я давно не делилась с вами радостью. Правда?

- Время такое, - сказал я. - Больше горя, чем радости.

- Но сегодня радость. Правда?

- Правда. Я тебя поздравляю, Тамара. Я горжусь тобой... Я бы, наверное, не смог так. Я всего-навсего киндерлейтенант.

- Нет, - уверенно сказала Тамара. - Вы бы смогли. Я точно знаю. Это из-за нас вы всегда должны быть на месте... Вы спасли нас в первую блокадную зиму. Вытащили полуживых, поставили на ноги. Если бы не вы, ничего бы не было.

- Что ты, Тамара! Не я, так другой.

- Другого нет. Вы один.

Она смотрела на меня, и глаза ее горели. В них светилась радость, которая так давно не загоралась. И вдруг она сказала:

- Наклонитесь ко мне.

И когда я наклонился, она поцеловала меня. Крепко. Горячо. И от ее волос запахло шиповником. Сладким шиповником и горьким дымом. Этот запах, родной щемящий запах, теперь принадлежал мне.

Мы с Галей спускаемся по большой мраморной лестнице Дворца пионеров. Навстречу нам бегут ребята. Куда-то опаздывают, обволакивают нас своим бурным, веселым течением, толкают. Мы им мешаем, а они нам помогают сойти с высот героических дней в наше время. Но это не так просто - вернуться оттуда. Не отпускает то время. Затихает медленно, как боль под витками бинта. Я подношу руку к карману, проверяю, на месте ли мой бесценный документ, хотя на обратном пути его предъявлять не обязательно.

Галина тонкая шейка с голубой жилкой вытянута, глаза расширены, не видят бегущих ребят. В них еще не погасли бубен, похожий на маленькое солнце, и орден, горящий на сером госпитальном халате.

- А жить нам суждено, - произносит Галя.

Мы выходим во двор. Снег сыплет густо и бесшумно, заполняет все пространство между двумя корпусами, и освещенные окна мерцают корабельным огнем.

И вдруг я слышу знакомый голос:

- Вы забыли шапку.

- Да, да. Совершенно верно. Спасибо, - механически отвечаю я, провожу рукой по волосам и тут только понимаю, что это голос Тамары. Вернее, не сам голос, а эхо, приглушенное мягким снегом. Далекое, ожившее чувство жаркой волной захлестывает меня. Я останавливаюсь. Закрываю глаза и прислушиваюсь. Круговерть метели опутывает меня. Я чувствую на губах леденящий вкус снежинок и подставляю лицо снегу.

Я слышу шаги. Чувствую, что кто-то дотрагивается до моей руки.

- А жить нам суждено!

Кто произнес этот пароль моей юности! Тамара? Галя? Или их голоса слились в один бесконечно дорогой голос?

И вдруг снег начинает пахнуть шиповником с горьковатым привкусом дыма.

ОТ АВТОРА

В основу повести "Балерина политотдела" легла подлинная история. В марте 1942 года балетмейстер Аркадий Обрант организовал при политотделе 55-й армии танцевальную группу из воспитанников Ленинградского Дворца пионеров. Ребята дали на фронте три тысячи концертов. Аркадию Обранту и его юным танцорам посвящена эта повесть.

ДЕВОЧКА, ХОЧЕШЬ СНИМАТЬСЯ В КИНО?

1

Каждый раз, когда Инга вспоминала тот день, он возникал перед нею с одними и теми же подробностями. И ей казалось, что этот день был вчера.

На фоне дымчатого неба за березняком желтела листва осинок. И когда задувал ветер, листья начинали трепетать, биться, словно между белыми стволами, обгоняя друг друга, бежала стайка девочек в коротких желтых платьях.

Во дворе Инга задержалась. Две старушки выбивали половичок. Они делали это слаженно и забавно, словно играли в забытую игру своего детства. Половичок взлетал вверх, падал вниз и оглушительно хлопал, выпуская облачко пыли.

Потом через двор прошел грязный усатый человек. От него пахло зверем, словно он ночевал в медвежьей берлоге. Инга пошла за ним. Он оглянулся, потер ладонью заросшую щетиной щеку, и девочка заметила, что один глаз у него стеклянный. Ей стало не по себе, и она вернулась, чтобы посмотреть на играющих старушек.

Но старушки уже ушли. Наигрались! Зато на их месте Ингина подружка Леля рисовала на асфальте "классы".

- Сейчас поиграем, - сказала Леля, из-за плеча глядя на Ингу.

Пальцы у Лели были в мелу, словно ее только что вызывали к доске.

- Давай я тебе помогу, - сказала Инга и неожиданно увидела в воротах отца.

Это удивило Ингу, потому что отец никогда не возвращался домой днем.

- Папа, ты что? - крикнула девочка и заметила, что он очень бледный и глаза у него в красных ниточках.

- Идем скорей домой.

Девочка не узнавала его голоса.

Отец быстро вошел в подъезд. Инга - за ним. Он спешил и хватался за перила, ноги не держали его. Два раза споткнулся о ступеньки. А Инга бежала на своих тоненьких ножках. Обычно она взбегала по лестнице, приплясывая, но сейчас ноги не слушались ее, шагали как деревянные. Смутная тревога овладела Ингой... Она почувствовала голод. Резкий, похожий на боль. Перед глазами пронеслись девочки в желтых платьях...

Отец открыл дверь и торопливо, словно опасаясь преследования, вошел в дом. Инга проскользнула за ним. Захлопнула дверь. Отец вошел в кухню и тяжело опустился на табуретку. Инга села напротив и заглянула ему в глаза.

- Ты плакал? - спросила Инга.

Отец с испугом посмотрел на нее.

- Кто тебе сказал, что я плакал?

Кто сказал? Никто ей не говорил. Глаза сказали. Красные ниточки.

- Ну, плакал! - вдруг вырвалось у отца. В тот день он был раздражителен.

- Тебя кто-нибудь обидел, да? - терпеливо спросила Инга.

Отец поморщился.

- С тобой невозможно говорить!

Инга пожала плечами и стала раскачиваться на табуретке.

- Перестань, - устало сказал отец. - Мне надо тебе сказать...

Девочка перестала качаться и вопросительно взглянула на отца. Ей стало жалко его. Она не могла понять почему, но жалость подступила к горлу и защипала, словно девочка на спор съела ложку соли.

- Мама... - сказал отец и отвернулся. И, не поворачиваясь, чужим голосом произнес: - Мамы больше нет.

Инга не поняла, что он этим хочет сказать. В ушах у нее зашумело, словно задул ветер.

- Почему больше нет? - спросила она и почувствовала, что в горле прибавилось соли. И в глазах тоже появилась соль: стало пощипывать. Уехала? Папа, что ты молчишь?

- Мама умерла, - выдавил из себя отец.

Он сидел спиной к Инге. Но девочка по спине почувствовала, что отец плачет. Сама же она не плакала, лишь с недоумение-м смотрела на спину отца, не понимая, что произошло.

Слова не действовали, звучали вхолостую. Их смысл ускользал от девочки.

- Как умерла?

- Свежий асфальт, - глухо сказал отец. - Самосвал не смог затормозить... врезался в машину "скорой помощи"... - Папа всхлипнул, и голос у него стал тонким и слабым, как у маленького.

И от этого Инга почувствовала себя старшей. Она подошла к папе, сняла с его головы кепку и легонько потрясла отца за плечо. И серьезно, с верой в свои слова сказала:

- Мама вернется.

Отец удивленно посмотрел на дочь.

Инга утешала отца, а слезы накапливались в ее глазах, но она не замечала своих слез и продолжала утешать отца. И вдруг девочка почувствовала, что мама где-то очень далеко: дальше бабушкиной деревни, дальше моря, дальше гор, которых Инга никогда не видела. Девочка испугалась этого страшного расстояния. Закрыла глаза и почувствовала на щеках горячие бороздки. Но ведь даже из самых дальних стран люди возвращаются домой. "И мама тоже вернется! - она уже утешала не отца, а себя. - Надо только набраться терпения".

В это время раздался звонок. Папа и дочь не шелохнулись, словно не слышали его. Звонок повторился. Он был похож на мамин: короткий, нетерпеливый. Инга быстро пошла к двери.

Перед ней стояла подружка Леля.

- Что же ты не идешь? Я начертила новые "классы".

Эта подружка прибежала как бы из другого мира, веселого и радостного мира, где никто навсегда не уезжает и все в порядке.

Инга молча подняла на подругу глаза, и та заметила поблескивающие слезы.

- Тебя наказали? - спросила она. - Двойку принесла?

Инга покачала головой.