Жертвы Ялты - Николай Толстой

«Иисус вышел, увидел множество народа и сжалился над ними, потому что они были как овцы, не имеющие пастыря, и начал учить их много»,

В лиенцском кинотеатре, где была устроена импровизированная церковь, солдаты слушали проповедь Тайсона, в которой он трогательно и с большим чувством говорил о необходимости сострадания на войне:

«Я не критиковал командиров, офицеров, отдававших приказы, мне бы и в голову такое не пришло, на это у меня не было никакого права. Но я открыто сказал, что это полностью противоречит христианскому учению и тому, за что мы воевали. Они (солдаты) были в смятении, их потрясло то, что их заставили делать».

Полковнику Малькольму и майору Дэвису, непосредственно ответственным за события 1 июня, тоже не нравилось то, чем им пришлось заниматься. Полковник Малькольм считал — и до сих пор считает — казаков изменниками родины, которые вполне заслуживали и репатриации, и любого наказания. Многие его однополчане попали в плен под Дюнкерком, и он спрашивает, «чего бы они заслуживали, если бы вызвались воевать за немцев». Однако, как бы то ни было, этот довод не имеет ни малейшего отношения к тысячам женщин, детей и несоветских граждан, ставшим жертвами насильственной репатриации.

По мнению полковника Малькольма, насилие по отношению к казакам применялось ровно в той степени, в какой это требовалось. И разумеется, совершенно ясно, что, коль скоро его приказы подлежали выполнению, отказ казаков повиноваться неизбежно повлек за собой необходимость применить силу. Тем не менее кровопролитие и паника, вызванные этими приказами, потрясли Малькольма, и, как мы рассказывали выше, он распорядился закончить погрузку раньше времени, хотя в поезд полагалось посадить еще 500 человек. Отдав этот приказ, полковник пошел на станцию, где встретился с бригадиром Мессоном, приехавшим из Обердраубурга. Малькольм воспользовался случаем, чтобы заявить бригадиру, что не собирается завтра вновь применять насилие. Мессон в ответ пробурчал что-то невразумительное. Вечером, в телефонном разговоре с Мессоном, Малькольм опять заявил, что даст солдатам только холостые патроны.

Дэвис, со своей стороны, выражает безоговорочное сочувствие и расположение к казакам и откровенно осуждает политику, которую ему пришлось проводить в жизнь. Более того, он не согласен с доводом своего начальства о невозможности проверки гражданства. Ему глубоко отвратительна навязанная ему роль лжеца: ему пришлось лгать людям, считавшим его другом. И наконец, он считает, что если при посадке на поезд 1 июня возникла необходимость применить силу, то уже одно это обстоятельство должно было бы послужить достаточным основанием для отмены всего мероприятия.

Имя майора Дэвиса до сих пор упоминается среди казаков с презрением. Но если подумать — что он мог сделать? Для него имелись две возможности: не подчиниться приказу или отказаться от офицерского звания. Ни один солдат в ту пору не решился бы на такой шаг. Дэвис дорожил своим местом в батальоне, духом боевого товарищества, сложившегося за годы боев в Африке и Италии. Ему тогда едва исполнилось 26 лет, он не был профессиональным военным, и мнение его командира имело для него огромное значение. Наверное, к нему вполне применимы слова, сказанные некогда Уинстоном Черчиллем о французском генерале Барре: его «сбила с толку задача, какой тебе, мой добрый читатель, решать не доводилось…»

Трогательное свидетельство чувств майора Дэвиса содержится в воспоминаниях Ольги Ротовой, очевидца и летописца событий, которую никак нельзя заподозрить в попытках обелить действия англичан. Она была вместе с толпой, вырвавшейся за забор и устремившейся к реке, когда раздались крики: «Переводчицу, переводчицу! Ведутся переговоры!» Ольга пошла назад, в лагерь. Увидев ее, майор Дэвис сказал:

— Наконец-то я вас нашел! Почему вы не встретили меня у ворот?

— Мое место с моими русскими людьми, — ответила она. Дэвис разыскивал жену Доманова, чтобы, как он заверил Ольгу, отделить ее от бушующей толпы. «Я вам не верю больше, майор, — был мой ответ», — пишет Ротова. Так и не найдя жену генерала, Дэвис, «бледный и расстроенный», обратился к Ольге с новой просьбой.

— Скажите им, чтобы они не сопротивлялись, — проговорил он, указывая на толпу.

— Господин майор! Представьте громадную печь и в ней огонь, и вы приказываете прыгнуть в нее. Вы бы прыгнули?

— Не знаю.

— Вы прекрасно знаете, майор, что не прыгнули бы. Вернуться к Советам — это хуже огненной печи.

— Но я, британский офицер, не могу больше видеть, как бьют безоружных людей: женщин, детей… Я не могу больше производить насилие, я не могу больше, не могу… — Из глаз его ручьем брызнули слезы. — Я не могу больше, не могу…

Дэвису удалось спасти от выдачи нескольких старых эмигрантов, в числе которых были жены генералов Краснова и Доманова. Во время операции их поместили в импровизированный барак с охраной, и они избежали репатриации. Много лет подряд после этого Дэвис получал открытки к рождеству от этих людей, живших в Генуе и других городах Запада. Удивительная история произошла также и с офицером разведки Доманова, который до войны был британским офицером, служил в полиции в Гонконге и которому король Георг V пожаловал орден «Военный крест». Англичане не могли выдать такого человека Советам. Ему раздобыли гражданское платье и дали убежать.

Стоит рассказать и о впечатлениях еще одного офицера, поскольку это связано с более широкой проблемой — пожалуй, можно сказать, проблемой столь всеобъемлющей, что, к несчастью, мы не можем охватить ее в этой книге. Доктор Джон Пинчинг, врач 8-го Аргильского полка, по сей день с горечью вспоминает о той неблаговидной роли, которую пришлось сыграть в этом деле ему и его товарищам. Подобно Кеннету Тайсону, он не мог осуждать офицеров, отдававших приказы. Он глубоко уважал полковника Малькольма, который, в свою очередь, тоже всего лишь выполнял приказ. Подлинная ответственность за все это дело, по мнению Пинчинга, ложится совсем на других людей. У него и других офицеров не закралось никаких сомнений в правильности приказа. Они искренне верили, что страхи казаков перед возвращением в Союз сильно преувеличены. В течение трех лет союзничества английская пропаганда изображала Советский Союз государством в духе утопического социализма. И они в это верили, тем более что это подтверждали Стефен Спенсер, Бернард Шоу и прочие представители интеллектуальной левой…

За две недели 6-я пехотная бригада переправила из долины Дравы в советскую зону Австрии 22 502 казака и кавказца. Угроза полковника Малькольма отказаться от применения силы к казакам так и не подверглась испытанию на практике: в последующие дни погрузка на поезда проходила значительно более мирно. Правда, в разных местах время от времени вспыхивали отдельные инциденты, а 2 июня англичанам снова пришлось пустить в ход палки при посадке 1750 казаков на станции Никольсдорф. Однако в общем после ужасных событий в Пеггеце и Обердраубурге 1 июня пленные, казалось, покорились судьбе. Многие бежали — что неудивительно, поскольку лагеря казаков не были обнесены проволокой. По оценке английских источников,

«число тех, кому удалось избежать эвакуации, намного превышает тысячу человек, а может, и значительно больше».

В двухтомнике «Великое предательство», составленном генералом Науменко, имеются многочисленные упоминания об успешных групповых и индивидуальных побегах. Среди этих рассказов выделяется история Кузьмы Полунина, молодого подхорунжего, которого казаки выбрали атаманом после отъезда офицеров на «конференцию». Как он ухитрился бежать — неизвестно, но Ольга Ротова через два месяца встретила его в лагере, куда он вернулся. 26 мая штаб бригады издал подробные инструкции по патрулированию и охране различных объектов, но вопреки этому и несмотря на естественные препятствия, с которыми неизбежно сталкивался всякий, пожелавший выбраться из долины Дравы, множество народу все же пробралось в леса и отважилось на опасное путешествие через заснеженные горы. Англичане не раз пытались прочесать горы в поисках рассеянных там групп беглецов. Вот что говорится в рапорте 56-го Рисского полка:

«Сначала группы казаков и кавказцев были довольно многочисленны и не тратили сил на то, чтобы избегать патрулей. С течением времени, однако, их группы поредели и редко превышали 12 человек. Днем они находились на снежных вершинах, выставив часового, который в случае необходимости давал выстрелом сигнал тревоги. По ночам они часто занимали летние фермы или разбивали бивак в лесу, в низине. Казаки и кавказцы явно предпочитали смерть выдаче, но, попав в руки солдат, не предпринимали попыток бежать и с готовностью подчинялись нашим приказам».