Святослав (Железная заря) - Игорь Генералов

Набились тесно, дыша сухим, наполненным благоуханиями распаренных трав жаром. Молодая грудастая прислужница подобрала скинутую гостями одежду. Акун, поймав её за понёву, предложил:

— Давай с нами, девка!

Та вопросительно посмотрела на Икморя, тот махнул рукой: иди, мол, не слушай.

Говорили об отвлечённом. Калокир расписывал поход Никифора в Сирию и было видно, что относится к базилевсу с уважением, то ли взаболь, то ли за то, что тот оказал ему гораздо большую честь, чем некогда Роман. Поведал и о том, как неудачно ходили пограбить Миссию. Святослав, в свою очередь, рассказал подробно о топархе Поликарпосе, его злоключениях и о том, как они мирились с Акуном. После бани пили пиво, продолжали говорить уже о предстоящем походе.

— Золота ныне достаточно, не то что, когда на хазар выступали, — сказал Святослав. — Снова ту же рать подниму, у них опыт есть. С княгиней, правда, спор будет, не хочет меня отпускать, но ничего, Ярополк во всё вникает, парень разумный. Когда-нибудь заменит княгиню, так буду на него и полагаться. А в Киев ныне не вернусь.

Калокир, узнав князя и то, что творится в княжеском доме, лучше по рассказам Гордея, перевёл смысл сказанных Святославом слов по-своему. Ольга до сих пор старается, чтобы сын без воли её ничего не делал, одновременно надеясь, что он всё же будет не только ратоборствовать, а князь и не собирается оставлять ратный промысел, надеясь на старшего сына, что заменит Ольгу и, кроме того, будет исполнять волю отца.

— Когда ты выступишь? — спросил Калокир.

— Как соберётся киевская рать. Там Ратша Волк и Свенельд готовить людей будут.

— Два паука в одном коробе, — хмыкнул Икморь.

— Отсюда мы пойдём через Тавриду к Дунаю, где встретимся со Свенельдом и с Волком, — продолжил князь.

— Не поспеют кияне, — возразил Акун, — кормы заготовить, собрать всех. Тяжело.

— Должны поспеть. Нам ещё к комитопулам слать, дабы помогли со воей стороны тем, что вмешиваться не будут. Раньше осени и не выступим.

— Никифор знает о твоих сношениях с Николой Мокри, — сказал Калокир, пытаясь заглянуть в лицо князю.

— Ну и что? Тебя ведь и просил я через Гордея повлиять на возможное решение базилевса отправить моё войско в Болгарию. Вышло как нельзя лучше. Византия отдалялась от Петра и Сурсувула и рано или поздно мы с комитопулами ударили бы по Петру. Но в таком случае ромеи могли бы вспомнить старую дружбу. Но боги благоволят нам, и Никифор Фока следует нашим замыслам.

— Пока следует, — все посмотрели на говорившего Калокира, — Никифор думает, что сумел нанять вас для набега, но если вы закрепитесь там, то он будет искать способы вышибить вас оттуда. Ему уже наушничают, что ты не упустишь случая, дабы оторвать кусок от причитающихся тебе земель.

Их глаза наконец встретились, патрикий невольно отпрянул, будто обожжённый раскалённым огнём. Показалось или нет, но он прочитал всё в насмешливом взоре князя, познал полноту и огромность замыслов. Распространить свою власть до Гема и Родоп, обезопасив себя на время войны от Византии. Или нет? Что предложили или хотят предложить мятежные комитопулы? Святослав был умён, он не пойдёт воевать за ромейское золото и призрачную, ещё не взятую власть, это не знал Никифор, но знала Ольга, которая вскоре узнает о походе. Она не успеет воспрепятствовать походу, а мешать собирать войско в помощь сыну не будет.

Глава 11

Каждый правитель использует власть по своему разумению, справедливо затем пожиная плоды её. Правитель может быть не умен и недалёк, но, окружив себя способными людьми, привести доверенный ему край к благоденствию. Горе стране, где самодур-правитель, окруживший себя льстецами, использующими своё положение исключительно ради собственного блага. Не трогая казну, Никифор вёл войны с арабами за счёт народа, облагая непомерными налогами, а иногда не гнушаясь и открытым грабежом знати. От его «реформ» страдала и церковь во главе со всемогущим и уважаемым патриархом Полиевктом, что едва ли не единственный осмеливался спорить с самим Константином Порфирогенитом. Император лишил церковь части доходов от недвижимости. Как поклонник аскетического монашеского образа жизни он считал, что богатство только вредит вере. Никифор первый из императоров ввёл налог, называемый тетартерон. То есть собираемый налог взимался так называемыми «тяжёлыми» номисмами, а выдача из казны производилась «лёгкими», соответственно менее ценными номисмами. Арабские войны принесли казне большие доходы, но шли они в основном на обогащение окружения Никифора. И, как это обычно бывает, даже этого казалось мало. Сыграв на так называемом аллагии, когда ценность номисмы понижалась, если на ней не изображён Никифор Фока, власть держащее окружение обогатилось ещё больше, кого-то, соответственно, разорив. В народе тихо росло недовольство.

На кого рассчитывал базилевс, давая своему окружению бессовестно грабить свой народ? И неужели не знал, что произвол его людей бросает тень именно на него? Вне всякого сомнения, он положился на воинов-стратиотов, которых больше всего знал и которым доверял. Вопреки всем канонам, император предложил патриарху и епископам причислять к лику великомучеников тех стратиотов, что погибли на войне, но, получив неожиданный согласный отпор, отступил.

Император больше всего боялся измены как человек, сам незаконно занявший престол. На новый дворец, находившийся чуть западнее Вуколеона, были брошены колоссальные средства. Сам дворец напоминал крепость. Под его крышей расположились склады с оружием, житницы, поварни, конюшни — всё то, что поможет выдержать длительную осаду. Впрочем, император пытался иными путями привлечь расположения подданных, периодически устраивая игрища на ипподроме, зная, что развлечения — одно из излюбленных занятий ромеев.

Начало взрыва народного негодования произошло неожиданно и совсем не с той стороны, с какой можно было ожидать. Во время празднования Святой Пасхи 31 марта 967 года подгулявшие моряки сцепились с армянами. Словесная перепалка переросла в драку. С обеих сторон бежала подмога. Всё бы, может быть, закончилось относительно благополучно, но своим соплеменникам на помощь пришли вооружённые ратные армянского гарнизона. Драка переросла в кровопролитие, вовлекая в себя всё больше участников. Подоспевшая стража ничего не смогла сделать. Послав к императору, в окружении телохранителей, останавливать беспорядки поехал сам эпарх города, Сисиний.

С южной окраины побоище перетекло уже в центр. Дрались уже все, кому не лень, попутно разбивая торговые ряды. Сисиний остановил коня, с ужасом уставившись на беснующуюся толпу. Над головами дерущихся вздымались дреколья, кое-где блеском мелькало оружие. Восторженные мальчишки швыряли в свалку камни, какая-то седая женщина истошно рыдала над телом убитого парня, прижимая к груди окровавленную голову. Худощавый расхристанный купец, по виду крестившийся араб или еврей, яростно отбивал лабаз от настойчиво лезущих к нему пьяных мужиков. Купец гвоздил их по головам, но те, не чувствуя ран, ругались ругмя и снова лезли. Мальчик, то ли сын, то ли слуга, высунувшись из дверей, совал купцу в руку топор...

— Что ж вы делаете, христиане? — Сисиний пустил коня в толпу, пытаясь привлечь внимание, поднял вверх руку, что-то кричал увещевательное, но его не слышали. Опьянённые стадным задорным зверством его стащили с лошади, рвали платье, срывали перстни, ломая пальцы, не понимая и не желая понимать, кто перед ними и что он хотел сделать. Подоспевшая охрана древками копий принялась отбивать народ от эпарха. Помогало слабо. Тогда обнажили мечи, кого плашмя, а кого и лезвием, пуская кровь, отогнали от Сисиния. Эпарх был без сознания, но живой. Его увезли во дворец. Пока поспевала стража из Большого дворца, ночь начала накрывать город, остановив беспорядки.

Это была первая кровь, после которой страх начинает исчезать. На улицах начали уже в открытую поносить базилевса. Виновный во многом, он был виновен и в этом. Никифор принял поистине Соломоново решение: провести на ипподроме игрища с участием верных ему воинов, заодно продемонстрировав силу.

В Константинополе мало кто помнил о восстании Ника, когда более четырёхсот лет назад император Юстиниан заманил народ на ипподром и устроил резню. Находились те, кто восстановил о том память по ходившим легендам и редким повестям о том времени. Сказки о Нике приобрели второе дыхание, зачавшись в умах недоброжелателей императора, родившись на рынках и оттуда выйдя гулять в народ.

Всё, что было некогда — давно поросло быльём. Многие, кто смотрел на храм Софии, вряд ли знали, кто такой Юстиниан и тем более сколько и кого он там зарезал, а если и так, то это было очень давно. Ипподром наполнился людьми, жаждавшими зрелищ. Прошли потешившие глаз конные ристания и на арену прямо со стороны императорской трибуны вышли вооружённые пешие гоплиты[68]. Как в настоящем бою, зловеще били тимпаны.