Декоратор. Книга вещности. - Тургрим Эгген

Она осматривает квартиру. Я мог бы так щепетильно не закрывать дверь спальни, потому что она не спросясь распахивает её и заглядывает внутрь. «У-у». Проходит через гостиную и добредает до кухни. Наверняка её поразило, насколько в нашей квартире больше места, чем в её, и даже если она не улавливает спокойной, выверенной гармонии, то чистоту и порядок видит.

— У вас гораздо холоднее, чем у меня, — говорит она.

— Но ты не мёрзнешь, надеюсь? Я могу прибавить жару.

— Нет. Спасибо. Я на минутку.

Что такое? По чести сказать, эти сбивчивые сигналы говорят о её душевном разброде. Не похоже, чтобы она была счастлива находиться здесь. Она молчалива, задумчива, даже смущена. Не настроена общаться, короче. Не могу сказать, чтобы мне это нравилось, но можно попробовать помочь ей расслабиться.

— Что будешь пить? — спрашиваю я.

Мы сели, я — в кресло, она — на диван и подалась вперёд рассмотреть стол: гладит пальцами край тяжёлой, многокилограммовой стеклянной плиты.

— Не знаю, —говорит она.

— Может, горячего?

Она улыбается:

— А айриш кофе можешь приготовить?

— Не уверен, но думаю, ингредиенты имеются, — отвечаю я.

— Кофе, виски, коричневый сахар и сливки. Надо бы сказать «кофе по-ирландски» да разве кто оценит?

Я — точно нет. Катрине тоже любит выбирать айриш кофе, это теперь в Норвегии дамское баловство, и я пару раз видел, как она его готовит. Я решаю намешать и для себя тоже.

— У нас настоящее ирландское виски! — кричу я, запустив кофеварку и похлопав дверцами шкафов. Сильвия мямлит что-то в ответ. Вот в чём смысл хорошего оснащения кухни. Я готовлю крепкий, настоящий эспрессо, не жалею сахара и навожу сверху горку сливок из баллончика, который у нас всегда стоит в холодильнике. Мне в голову приходит новая идея, и я обшариваю кухню в поисках непочатой коробки конфет. Находится шоколад «Godiva», единственный, который Катрине любит. Сам я его в рот не беру, но знаю кое-что о том, как шоколад деморализует женщин. Чтобы её не тяготило, что я вскрыл целую коробку ради неё, я сдираю обёртку, снимаю крышку, выкидываю в помойку три конфетки и лишь потом уношу всё это в комнату на подносе из нержавеющей стали с ручками из массива груши.

— Ой, да ты что, шоколад мне нельзя! — говорит Сильвия и немедленно засовывает в рот конфетку. Следом ещё одну. Я же говорю — деморализует. Мне приятно смотреть, как плотоядно набрасывается она на конфеты, как попавший в рот кусочек утягивается внутрь мощным вакуумом, точно поток расплавленной руды. Зов плоти. Жаль, что я не могу столь же открыто выказать своё вожделение.

Я пробую свой айриш кофе — сногсшибательно.

— Ну как тебе здесь нравится? — спрашиваю я.

У неё по-прежнему полон рот шоколада.

— Почти как я думала. Очень красиво, по всем правилам. Кухня — супер. Я б добавила всяких штучек для уюта, но это ж я.

В порядке компенсации за недостающий уют она забралась на диван с ногами и сидит, скрючившись, как эмбрион, обхватив кружку с кофе обеими руками. «Неужели здесь так холодно?» — думаю я.

Она долго молчит. Я тоже. Мне не в тягость помолчать.

— Сигбьёрн, знаешь, — начинает она нерешительно.

— Да?

— Меня очень порадовали сами цветы, но огорчил скрытый подтекст этого жеста. Ты меня понимаешь?

— И какой подтекст?

— Тебе лучше знать. Но зачем-то ты всё время звонишь, куда-то приглашаешь, чего-то хочешь. Я искренне тронута цветами, но это всё пора прекращать. Я больше не могу.

Услышанное меня не радует, но я помалкиваю. Она продолжает:

— Если ты не уймёшься, мне ничего не останется, как уехать отсюда. Хотя мне здесь хорошо. И у меня нет желания переезжать. Тебе не жалко так жестоко вынуждать меня на этот шаг?

— Конечно жалко.

— Тогда оставь меня в покое.

— Я не хочу, чтоб ты уезжала.

— Хорошо. Но тогда ты должен понять, что я тебе говорю. И вести себя нормально.

— А когда я вёл себя ненормально? — спрашиваю я.

— Нет-нет, ничего из ряда вон ты не сделал, я этого не говорила. Я имела в виду, что ты должен научиться относиться ко мне как к соседке. Просто соседке. Понимаешь?

— Предположим.

— Мне очень жаль, если я дала тебе повод думать, что заинтересована в чём-то большем, чем добрые соседские отношения. Это целиком моя проблема. Я не умею выдерживать дистанцию. И многие понимают меня превратно. Поэтому я пришла сказать тебе это чётко и ясно.

— Ты хотела ещё что-то добавить? — спрашиваю я, поскольку пауза затягивается.

— Не думай, что мне легко это говорить. Но, пожалуйста, выслушай меня и постарайся понять и запомнить: я не хочу никаких любовных отношений с тобой. Ты хороший, милый парень, по крайней мере, я считаю тебя хорошим, и мне нравится с тобой разговаривать. Но на этом — всё. Я не желаю, чтоб надо мной тяготели эти твои ожидания, я не в силах им соответствовать. Эта тема совершенно неактуальна. Поэтому давай, прежде чем я уйду, мы с тобой условимся быть друзьями. Обычными друзьями. Что ты на это скажешь?

— Ты имеешь в виду просто друзьями?

— Бог мой, быть друзьями это не «просто». Так только мужики о дружбе рассуждают. А дружба — это очень много, должна тебе сказать.

— Но она не включает кое-чего.

— Она не включает всего несколько аспектов. Без которых нам с тобой суждено обойтись. Во всяком случае, я намерена обойтись без них.

Она отхлёбывает глоток, и я вижу, что зелье начинает действовать. Поза более раскованна, глаза блестят, щёки порозовели. Я не тешу себя фантазиями упоить её до полной сговорчивости, нет, но хорошо бы ей расслабиться. Мне и самому это не помешает, если честно.

Сильвия вновь набрасывается на шоколад, с вызовом даже.

— Я не согласен, — говорю я. — Ты слишком много значишь для меня.

У неё расширяются зрачки.

— Я хочу, чтоб всё было иначе. Чтобы мы любили друг друга. Вот чего я хочу. Быть вместе с тобой.

— Это неактуально, — повторяет она.

— Часть тебя мечтает о том же, — заявляю я.

— Да? Вот как? Мне жаль это говорить, но с этой частью у меня на данном этапе нет никакого контакта.

— На данном этапе, возможно, нет, но я знаю, что ты меня полюбишь. Во всяком случае, я не побоюсь сказать: я тебя люблю. Разве это ничего не значит?

— Это серьёзные слова, Сигбьёрн, очень серьёзные. Это безусловно что-то значит, но я не уверена, что ты понимаешь значение слов, которыми бросаешься. Если начистоту, мне непонятно, что это тебя так заклинило. Мы почти не общались. Ты меня едва знаешь. Если б знал, был бы поосторожнее с такими словами. И я не могу взять в толк, что ты во мне нашёл или думаешь, что нашёл. Просто крыша едет. Будь ты психом, мы бы так с тобой не разговаривали. — Она прыскает. — Может, ты и псих, конечно, но производишь впечатление, в первую очередь, преуспевающего человека, который имеет все основания быть довольным собой и своей работой и живёт с приятной особой. На что я тебе сдалась? Я не яппи, у меня поганая работа, в личной жизни караул, да ещё меня смотри как разнесло. Видел, как я жру твой шоколад? Я просто свинья.

— Любовь не имеет отношения к весу, — отвечаю я.

— Не имеет, ты прав, —улыбается она. — Опять ты мне льстишь. Не думай, мне нелегко отвергать твою, как ты выражаешься, любовь.

— Вот и не отвергай.

— Знаешь, твоя настырность ставит меня в тупик. Это просто уму непостижимо. Если ты думаешь, что она производит приятное впечатление, ты ошибаешься. Запомни на будущее.

— Я буду менее настойчив, но ты должна больше меня любить.

— О нет! Лучше оставим всё как есть. С какой стороны я не подъеду, всё не так. Пожалуй, лучше мне уйти. Спасибо за угощение.

— Не уходи! — вскидываюсь я. — Пожалуйста.

Она уже поднялась, но останавливается, увидев мои слёзы. Они ненаигранные, настоящие. Я не умею плакать по заказу, сколько бы ни дулся.

— Ой-ёй-ёй, только не плачь. Ну постарайся. Я не хотела сделать тебе больно, — говорит она.

Проблема в том, что чем отчаяннее человек старается не заплакать, тем быстрее он заливается слезами. Плотину прорывает. Я бешусь, что не могу уняться, и от злости рыдаю пуще прежнего. Это так стыдно, что я готов провалиться сквозь землю, и мне опять есть о чём плакать, и слёзы льются и льются.

— Я не ухожу, просто принесу кое-что, — говорит Сильвия и скрывается в ванной. Я пробую взять себя в руки, но одного желания мало.

— Ну и красотища! — она возвращается с бумажной салфеткой. —Твоя работа?

Я киваю. Она присаживается на подлокотник и промакивает мне салфеткой глаза и щёки.

— Человеку, который может сделать такую ванную, совсем незачем плакать. Повезло ей, Катрине в смысле. Такая роскошь. Пожалуй, я иногда буду приходить к вам мыться... вот чёрт, опять глупость сморозила.

— Всегда пожалуйста, — говорю я.

— Так, ладно. Сейчас я мыться не буду и домой пока не пойду. Может, ты сваришь ещё по кружечке айриш кофе? Посидим, поговорим о чём-нибудь другом. Я с удовольствием послушаю о тебе. Лады?