Последний кит. В северных водах - Ян Мак-Гвайр

Прежде чем увидеть нарты, они слышат заливистый лай ездовых собак. Самнер поначалу даже решает, будто ему снится Каслбар и свора знаменитых ищеек Майкла Дуигана, преследующих зайца, но, когда вокруг начинают ворочаться и прислушиваться и остальные матросы, он понимает, что ему не померещилось. Обмотав голову и лицо шарфом, он выходит наружу. Посмотрев на запад, он видит, что по морскому льду к ним довольно быстро приближается пара эсков[75], пятнистые собаки которых веером рассыпались впереди, а хлыст из сыромятной кожи, подобно щупальцу, щелкает в морозном воздухе, погоняя упряжку. Из палатки выскакивает Кэвендиш, следом за ним вылезают Отто и остальные матросы. Они смотрят, как нарты постепенно приближаются, с каждым мгновением становясь все более реальными и осязаемыми. Когда они замирают рядом, Кэвендиш выступает вперед и просит эсков дать им еды.

– Мясо, – громко говорит он, – рыба. – Он пытается неуклюже имитировать процесс еды пальцами и ртом. – Хотим есть. Голод, – продолжает старпом, показывая сначала на свой собственный желудок, а потом и на животы остальных моряков.

Эски смотрят на него и улыбаются. Оба они низкорослые и темнокожие. У них плоские цыганские лица и грязные черные волосы до плеч. Их анораки[76] и сапоги сшиты из необработанных шкур карибу[77], а штаны – из медвежьей шкуры. Они тычут пальцами в нагруженные нарты. Собаки оглашают окрестный воздух яростным лаем.

– Обмен, – говорят они.

Кэвендиш согласно кивает.

– Показывайте, что у вас есть, – говорит он.

Эски распускают завязки на нартах, демонстрируя ему мерзлую тушу котика и нечто похожее на заднюю часть моржа. Кэвендиш подзывает к себе Отто, и двое мужчин о чем-то совещаются накоротке. Отто возвращается в палатку и выходит оттуда с двумя фленшерными ножами и топориком с коротким топорищем. Эски внимательно осматривают их. Топорик они отдают обратно, а вот оба ножа оставляют себе. Затем они показывают Кэвендишу костяной наконечник гарпуна, а также несколько фигурок, вырезанных из мыльного камня, но старпом небрежно отмахивается.

– Нам нужна лишь еда, – говорит он.

Они соглашаются обменять мерзлую тушу котика на два ножа и конец китобойного линя. Кэвендиш отдает мясо Отто, и немец уносит его в палатку, рубит на куски топориком и швыряет их прямо на угли. Несколько мгновений они шипят, а потом начинают поджариваться и исходить паром. Пока матросы толпятся в нетерпеливом ожидании жареного мяса, эски привязывают и кормят своих собак. Самнер слышит, как снаружи они смеются и переговариваются на своем быстром, рваном и резком наречии.

– Если они дадут нам котиков, – обращается он к Кэвендишу, – мы сможем дотянуть до весны. Мы сможем есть мясо и сжигать ворвань.

Кэвендиш кивает.

– Согласен, – отзывается он. – Мне нужно будет потолковать с этими гребаными аборигенами. Я должен заключить с ними выгодную сделку. Но вся проблема в том, что они знают, что мы уже и так в полном дерьме. Только послушайте, как они там гогочут и курлычут.

– Полагаете, они могут бросить нас здесь на верную смерть?

В ответ Кэвендиш презрительно фыркает.

– С превеликой радостью, – говорит он. – Такие засранцы-язычники, как вот эти, ничуть не отягощены христианскими ценностями, подобно таким людям, как мы. Если им не понравится то, что мы предложим им для обмена, они смоются так же быстро, как и появились.

– Предложите им ружья, – проявляет находчивость Самнер. – Десять убитых котиков за одну винтовку. Три ружья дадут нам тридцать котиков. Этого нам хватит надолго.

Кэвендиш ненадолго задумывается, затем кивает.

– Я потребую с них двенадцать, – говорит он, – двенадцать туш за винтовку. Хотя, честно говоря, сомневаюсь, что эти первобытные ублюдки умеют считать до двенадцати.

После того как они поели, Кэвендиш выходит наружу, и Самнер идет с ним вместе. Они показывают эскам одно из ружей, потом тычут пальцами в сторону палатки и делают вид, будто едят. Эски осматривают его, взвешивают на руке, даже прицеливаются. Кэвендиш заряжает его и позволяет старшему эскимосу сделать выстрел.

– Отличное оружие. Лучше не бывает, – говорит Кэвендиш.

Эски обмениваются друг с другом непонятными репликами, потом еще раз медленно и тщательно осматривают ружье. Когда с этим покончено, Кэвендиш наклоняется и рисует на снегу двенадцать коротких черточек. Он указывает на винтовку, затем показывает на отметки и в последнюю очередь – на палатку, после чего опять жестами показывает, будто ест.

Целую минуту эски не говорят ничего. Один из них лезет в карман, вынимает трубку, набивает и раскуривает ее. Второй коротко улыбается, что-то говорит на своем языке, затем наклоняется и стирает половину черточек.

Кэвендиш поджимает губы, качает головой и медленно дорисовывает те же самые шесть палочек.

– Я не позволю, чтобы меня отымел какой-то гребаный эскимос, – говорит он, обращаясь к Самнеру.

На лицах эсков отображается неудовольствие. Один из них хмурится, что-то говорит Кэвендишу, после чего быстро, носком сапожка, стирает прежние шесть отметок и еще одну новую.

– Проклятье, – шепчет Самнер.

Кэвендиш презрительно смеется.

– Всего пять, – говорит он. – Пять сраных котиков за винтовку. Неужели я и впрямь похож на дебила?

– Если они сейчас уедут, мы умрем от голода, – напоминает ему Самнер.

– Мы проживем и без них, – отмахивается Кэвендиш.

– Нет, не проживем, чтоб меня черти взяли.

Эски равнодушно смотрят на них, указывают на пять отметок на снегу, после чего протягивают ружье с таким видом, словно готовы отдать его обратно. Кэвендиш не отрывает взгляда от винтовки, но и не пытается взять ее. Он качает головой и сплевывает.

– Вконец обнаглевшие ледовые ниггеры, – ворчит он.

Эски строят себе небольшой снежный дом – и́глу – в пятидесяти ярдах от палатки, после чего садятся на нарты и возвращаются обратно на лед, на охоту. Черное небо усеяно звездами, и на фоне этой необозримой бездны разворачивается северное полярное сияние. Затем оно сворачивается и вновь распахивается во всю ширь, словно многоцветная стая скворцов[78]. Дракс, по-прежнему пребывающий в кандалах, но оставленный без охраны, поскольку все они теперь, образно говоря, оказались в одной лодке, смотрит, как эскимосы сгружают свою добычу. Он прислушивается к гортанным обрывкам их первобытной речи, втягивает носом, даже несмотря на ледяной промозглый воздух, исходящий от них резкий и кислый запах. Некоторое время он явно оценивает их – рост, вес, быстроту движений, – а потом идет к ним, лязгая своими железками.