Август - Кнут Гамсун

Он был не просто перелетной птицей и авантюристом, у него случались и серьёзные периоды жизни. Скажем, он не всегда был надёжным человеком. Пусть так, но зато был вполне бескорыстным, работящим как муравей, хоть у него далеко не всё получалось, тощий, нетребовательный и проворный, как мало кто из них. А мог ли хоть один сравниться с ним, когда речь шла о том, чтобы сдвинуть какое-нибудь дело с мёртвой точки? Ненадёжный? Тут уж ничего не скажешь, было у него такое свойство, впрочем, вполне естественное, ведь не мог же человек, который так много обещает, всегда, денно и нощно, держать слово и выполнять свои обещания.

Возьмём, к примеру, ту же фабрику рыбной муки. Фабрика — вещь, несомненно, полезная, спорить с этим никто бы не стал, но в строительстве этой фабрики он был совершенно одинок. Прибыли для крыши листы оцинкованного железа, было куда как приятно поднимать эти листы и с грохотом ронять их. Но ему по-прежнему требовалось превеликое количество всяких других вещей: окна и двери, фронтоны, балки, водосточные трубы, мешки и бочки для готовой продукции, тачки, лебедка со стороны моря, цепи для лебёдки, — словом, ещё много чего недоставало. К примеру, мельницы для производства муки. Идём дальше: чем приводить в движение мельницу, руками, что ли? И речи быть не может. Значит, у него есть уголь либо электричество? Ни того, ни другого. Тогда, может, у него есть собственный водопад? И водопада нет!

— Нет! — воскликнул Август, обращаясь к себе самому, когда бродил и предавался размышлениям. — Но подождите! Ведь придут же когда-нибудь люди, придут толпами и купят акции!

Во всяком случае, он не желал, чтобы над ним подшучивали, ни у хозяина невода Иверсена, ни у Людера Мильде из Вестеролена даже мысли такой не должно было появиться. Дело есть дело. Он вызвал обоих акционеров. Он решил хоть раз в жизни показать им зубы.

Потому что это последнее ненастье привело его в ярость, сбило его с пути, не давало продвигаться вперёд. Разве он это заслужил? Всего бы лучше надеть шапку набекрень да засвистеть песенку! В него начинал проникать весенний дух, он расцветал. Эдеварт не без удивления наблюдал, как Август прочистил свою пенковую трубку и отправился на прогулку с тросточкой, как речи его становились всё более легкомысленными — плевать и хотел на вас на всех! Полленская молодёжь — ну и престранный же это народ: пыл в них угас уже к тридцати годам, взгляните только на Эдеварта Андреасена! А вот он, Август, хотя и лил дождь, начистил ботинки, отряхнул щёткой свою одежду; он прихорашивался, он расчесал волосы и бороду, он начал из чистого важничанья ложиться спать после обеда, словно знатный барин, которому нужен отдых. Эдеварт смотрел на него с великим удивлением — подумать только: Август спит после обеда!

— Так и надо делать, я к этому привык, когда был начальником на серебряных копях, — пояснял Август. — А вообще-то не грех бы и тебе почистить ботинки, Эдеварт! Ты когда-нибудь видел, чтобы я ходил свинья свиньёй, а я ведь много старше тебя.

Так оно и есть — в Августа проник весенний дух, и он прихорашивался, как только мог. Он не мог долго пребывать в скорби, не важно из-за чего. Солидности в нём, конечно, не было, это правда, и чувства ответственности тоже, зато и никакой тяжести. Он был такой же лёгкий, как бывают лёгкими деньги, механика, торговля, промышленность и вообще любое развитие.

Как ни странно, но именно дождливая погода и безденежье развязали ему руки. Август опять стал беззаботным, он забыл то, что обещал доктору, и по ночам где-то шатался и принюхивался. Возвращаясь на рассвете домой, он выглядел как мокрая ворона. Этот скоморох и бродяга без малого пятидесяти лет от роду вовсе не был счастливчиком, и не так уж много радостей жизни выпало на его долю; по его же словам, ему вечно что-то мешало. Разве он это заслужил? Единственное, что ему доставалось, — это рискованная удача матроса и бродяги.

Эдеварт ни слова не говорил по поводу его ночных похождений, но Августа самого слишком занимали его дела, чтобы он мог промолчать.

— Ну, слышал ли ты что-нибудь про миссис Эндрюс? — спрашивал он.

— Нет.

— Она небось живёт одна?

— Я не ответил ей на три письма, — сказал Эдеварт, как бы желая оправдать жену. — Видно, я сам виноват!

— Вот будь я на твоём месте!..

— Как-то не получилось у меня ответить, — продолжал Эдеварт, — а теперь уже вроде и незачем.

Август:

— Тогда немедленно отправь ей телеграмму!

Эдеварт промолчал.

— Вот если б ты отправил ей тогда телеграмму, она бы давно была здесь.

Эдеварт:

— Уж и не знаю. Может, её просто не хотят здесь видеть.

— Этого ещё не хватало! — высокомерно промолвил Август. — Она твоя законная жена, а других это не должно касаться.

Эдеварт хочет переменить тему, он выглядывает в окно и бормочет:

— А погода вроде стала лучше.

— Не понимаю, как ты можешь обходиться без неё, — замечает Август.

— Да тут и говорить не о чем.

— То есть как это не о чем? Разве ты не женатый человек и всё такое прочее? Что до меня, то здесь всё по-другому. Мне много не надо, я люблю, когда можно подурачиться либо наделать кой-каких глупостей; по вечерам я выхожу из дому и порой бросаю камешек в чьё-нибудь окошко. Иногда из окошка выглядывает личико, чтобы поглядеть, кто это там, но дальше дело не заходит, однако если я подхожу поближе, то вижу: она стоит и придерживает дверь рукой. Но дело вовсе не в том, да и она мне без надобности. Я как-то вечером наведался в Нижний Поллен. Там есть место, где я бывал в прежние дни, но теперь... Ты, верно, и сам туда наведываешься?

— Нет!

— Ну, стало быть, ты умер. Вы скоро все здесь вымрете до единого, и в Нижнем Поллене все вымерли. И Теодорова Рагна тоже.

— Ты её видел? — спрашивает Эдеварт.

— Ещё бы не видел! Но она стала глупая и какая-то неживая. Вот я и ушёл прочь.

Нет и нет, он явно потерпел неудачу у Теодоровой Рагны и даже не пытался скрыть это, он рассказал о своём визите и от злости не упустил всё, что можно о ней сказать худого. Ему хотелось предостеречь друга, оградить его от этой женщины, стереть саму память о ней. Почему это произошло? Возможно, она ещё не до конца оставила свою набожность, а возможно, посчитала старого холостяка смешным и не пожелала иметь с ним дело. Он, правда, разошёлся тогда вовсю и поведал ей множество презанятных историй о своей жизни среди цветных, но её это ничуть не увлекало, она лишь спросила, какой веры были эти цветные, христиане или язычники? Опять эта её набожность. Тогда он выдернул стилет из своей трости и показал ей, как сражался однажды с этим стилетом за себя и за свою даму, которая его любила. Но маленькая Рагна просто глядела на него, не удостоив даже улыбки. А ведь раньше у неё был такой красивый рот, когда она улыбалась! Нет и нет, она стала глупая и неживая. Тогда он принялся разговаривать со своей тростью, поглаживать её, говорить, что она — его спасительница и посох Божий в случае опасности, что он никогда с ней не расстанется и вообще в своё время эта трость принадлежала некоему Наполеону...

— Наполеону? — переспросила она, словно очнувшись. Ну, подумал он про себя, наконец-то рыбка заглотнула наживку. Но тут выяснилось, что слово «Наполеон» просто связано у Рагны с детским воспоминанием, она сказала: — Я однажды видела в шарманке фигурку, которую звали Наполеон. И это было так красиво. С тех пор прошло много-много лет, я была тогда совсем маленькая, помню ещё, как я потеряла в снегу блестящую пуговицу.

Ну конечно же Август не мог ей много поведать о Наполеоне и тем растопить её сердце. Он взял её за подбородок, она стряхнула его руку, он пощекотал её — но нет, она была словно мёртвая. Тут он устал от своих усилий расшевелить её, ему сделалось скучно, и он сказал ей: «До свиданья». — «До свиданья!» — ответила Рагна.

— Нескладная она какая-то, — завершил своё повествование Август. — Так что не думай больше о ней.

Товарищ ответил:

— А я о ней вообще не думаю.

Вернулась хорошая погода, но Август больше не ходил на стройку. Ему теперь хотелось бродить, и дурачиться, и выставлять себя на потеху. В воскресенье, когда народ возвращался из церкви, ему принесли письмо из Верхнего Поллена. Увидев, что штемпель на письме не заграничный, он равнодушно сунул его в карман. Лично он всё воскресенье дурачился, побывал у портного, играл там в жмурки, молодёжь посмеивалась над ним, изо всех сил толкала его на стены, а завершил он свой поход в Нижнем Поллене, где нынче были танцы и где он, как обычно, хотел покрасоваться, но молодые девушки не желали с ним танцевать. Наверно, потому, что тоже были неживые. Вернувшись домой, он тотчас лёг в самом скверном расположении духа.

Утром Эдеварт завёл речь о стройке: мол, не пора ли им взяться за работу. Август отвечал, что готов послать к чертям всё это строительство. Какая уж тут работа, когда на весь большой дом три человека. И вообще ему здесь всё надоело. Вот он, к примеру, побывал ночью в Нижнем Поллене, и там было хорошее гулянье с танцами и с молодёжью, но его, Августа, все эти люди не ставили ни в грош. Как Эдеварт может это объяснить? Нет и нет, такому человеку, как он, здесь делать нечего, кругом лишь бедность и нищета, девушки выпрашивали у него каждый шиллинг для шарманщика. «Вот погляди! — И Август вывернул карманы. — Ни единого эре!» При этом он обнаружил в одном из карманов письмо и бросил его на стол.