В холод - Нелл Уайт-Смит

на разведку. Поднялся на небольшой пригорок и… увидел за палаткой озеро незамерзшей воды. Сперва я принял его за признак вулканической активности, но от воды не поднимался пар. Я не представлял, каким образом здесь появилось удивительное природное чудо.

Я поднял голову к небу. Не знаю зачем, из неясной тревоги. И чувства, будто остался не нужен здесь, что мой опыт никому не пригодится. Я умру, меня не найдут и не смогут использовать мой опыт во благо.

…Вольный взмах головы, изящное тело мелькает в кружении, каждая мышца тела живет, живет в танце, беснующемся пылающем танце. Свободном, как сам огонь, прыжок…

«Уходи, уходи, моя девочка, тебе не место здесь, тебе здесь не место, моя родная».

Я вижу ее багровые волосы, убранные в строгий пучок. Это причиняет мне боль, словно шпильки внутри пронзают насквозь самое мое сердце…

…Я выдыхаю, справляясь со слабостью, и пристальнее смотрю вперед. Надо идти.

Добравшись до лагеря, я отметил, что палатка закрыта наглухо. Я даже подумал, что, бросая ее, черные искатели хотели сберечь что-то внутри. Или те, кто закрыл себя, обычно ложась спать на ночь, по пришествии утра так и не выбрались наружу.

Я расшнуровал тент и открыл. Внутри находилось четыре трупа. Ровно на четверых и рассчитана палатка. Они лежали в спальных мешках, тесно прижавшись друг к другу, полностью одетые. Их лиц я не видел и даже не знал, какого пола мертвецы передо мной, впрочем холоду это и не важно, зачем беспокоиться мне?

Успев потянуться, чтобы, как я и хотел, использовать вещи, им теперь ненужные, я замер и, опустив полу, повернулся к палатке-могиле спиной. Я не мог.

Я не мог поступить с ними так.

Начать бесцеремонно ворошить, вытаскивать из скорбного пристанища их вещи, сворачивать палатку. Как будто они не жили до гибели, как будто их жизнь и борьба не имели значения, не стоили уважения. Нет.

Решив оставить тела как есть, я повернулся к палатке, прошел внутрь и наклонился над мертвецами, желая найти дневник экспедиции. Я не знал, здесь ли находится тело руководителя, но часто записи вели и другие исследователи, желавшие потом проанализировать и вспомнить собственные действия и погодные предпосылки к ним.

Мне показалось, что из-под клапана рюкзака, где покоилась голова одного из мертвых, торчит уголок чего-то, похожего на тетрадь. Пока моя рука еще была в воздухе, я заметил, что все погибшие лежат ногами ко входу, а это, кажется, плохая примета, по мнению исследователей, — к чему она, я не вспомнил и движения своего не замедлил.

Потревожил рюкзак.

И он начал быстро покрываться клокочущей, движущейся темнотой, нет, тьмой, это определенно была тьма. Я не понял, что происходит, в первые мгновения, лишь инстинктивно попятившись и оказавшись вне палатки, осознал — это войра внутри. Это дикая войра, каким-то образом выжившая здесь, при этих температурах… Как такое возможно? Как такое возможно? Здесь, на Белой Тишине, пространства стерильны, здесь не может быть ничего, здесь ничто, ничто не выживает!

Края палатки чернели у меня на глазах. Микроскопические механизмы внутри перемещались с ужасающей скоростью, обмениваясь данными и координируясь благодаря соединяющей их жидкости.

Я шарахнулся назад, отойдя от опасного места на пару шагов, и лихорадочно оглядел одежду, боясь, что подхватил что-то из войры на себя. Отвел взгляд, наверное, всего на мгновение, уверив себя, что уже в безопасности, что войра не пойдет наружу, не пойдет по ветру, в снег, — но как только я вернулся взглядом на треугольник тента, с ужасом увидел, как собранный из этих черных микроскопических тел искатель, точнее лишь неосмысленная копия, воспоминания о нем, распахнул полы, огляделся, словно бы изучая погоду незрячими глазами, бездумным изображением глаз, и, достав на вид ледоруб, направился ко мне.

Они лежали ногами ко входу, и никакая это не примета. Это — предупреждение.

Я бросился назад к собственному лагерю настолько быстро, насколько мне позволяла рана. Страха, тем более суеверного предчувствия во мне не было ни на гран, я думал только о стечении многих обстоятельств, научивших здешнюю дикую войру каким-то образом воспроизводить внутри себя эффект «Пути в холод». Не потому ли осталась незамерзшей та вода рядом с лагерем? Не потому ли ушедшие черные искатели бросили вещи в палатке и демонтировали за собой переправу?

Один из исследователей в лагере, господин Мейвар, предсказал это. Он обещал мне разработать жидкость, препятствующую обледенению баллона, если господин Тройвин найдет жидкую воду на Белой Тишине. Он обещал научиться разговаривать с ней и разработать устойчивое соединение для промышленного производства. Я не верил ни во что подобное. Но сейчас видел собственными глазами.

Насколько давно это произошло? Неужели многие мысли ведущих наших инженеров, целые жизни, положенные на открытие присадки, проиграли природе? Неужели мощный коллективный разум дикой войры, которую мы всегда считали безмозглым пережитком древних веков, когда она шагала по миру, растягиваясь на километры и пожирая все на своем пути, нашел путь к сохранению жизни в жестоких минусовых температурах быстрее, чем мы? Как же так? Так, как решил холод.

Почти добравшись до палатки, я не удержался и оглянулся. Ко мне продолжал идти тот черный, черный, как сама тьма, неживой искатель, только рядом с ним теперь появлялся и исчезал, разбиваясь о снег при каждом прыжке, черный зверь вроде того, что мы видели у станции и от чьих клыков чуть не погибли. Мамонт? Они жили здесь настолько давно, что эта древняя войра запомнила их? Или я вижу что-то другое?

Не мешкая я нырнул в палатку, достал кремниевую зажигалку, топливо, заботливо оставленное госпожой Карьямм, и направился к порождению войры, чтобы встретить его лицом к лицу. Он замахнулся на меня ледорубом, который, попади мне в куртку, распался бы черной волной заражения, черным нашествием мелких механизмов, немедленно начавших бы пожирать мое тело ради энергии, но я не стал уворачиваться.

Я набрал топлива в рот и выплюнул его в сторону фигуры искателя, держа перед собой зажигалку. Старый фокус для старого меня, я научился ему, желая порадовать дочку, влюбленную в огонь, влюбленную в танец…

Войра не терпит огня совершенно. Достаточно зацепить ее хотя бы уголком пламени — и дальше оно распространяется внутри молниеносно. Когда огонь перестал слепить мне глаза, я посмотрел на останки войры перед собой. Ничего. На белом-белом снегу следы лжеискателя, и больше ничего. Во имя Сотворителя…

Я вернулся к своему лагерю еще раз, забрал остатки топлива, вылил его на скат палатки черных искателей — волны войры подступали к моим рукам, но