Традиции & Авангард № 2 (5) 2020 - Литературно-художественный журнал

Публицистика

Лета Югай

Лета Югай родилась в Вологде. Живет в Красногорске. Выпускница Вологодского государственного педагогического университета и Литинститута имени А. М. Горького. Кандидат филологических наук. Доцент Liberal Arts College Института общественных наук Российской академии народного хозяйства и государственной службы. Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Звезда», «Октябрь», «Дружба народов», «Новая Юность» и других изданиях. Автор нескольких поэтических книг, в том числе «Между водой и льдом», «Забыть-река». Лауреат премии «Дебют» 2013 года.

Последние плакальщицы и их восприятие

В некоторых вологодских деревнях фольклорные причитания над умершим сохранялись на протяжении всего ХХ века, и даже в начале ХХI века еще можно встретить женщину, «прибирающую слова» на могиле, или рассказ о том, как несколько лет назад на похороны родственника явилась соседка и начала «выть». Но нельзя не отметить маргинальность и самого умения (причитать могут далеко не все), и действия (все-таки это случается редко). Традиция причитания постепенно сходит на нет. Это неслучайно. Изменился мир, изменился траурный этикет, да и сама церемония похорон стала более «цивилизованной». В статье ставится вопрос, какими запомнили причитальщиц те поколения деревенских жителей, на которых традиция остановилась, и как это связано с особенностями их обрядовой роли. Материалом исследования послужили интервью преимущественно с жителями востока Вологодской области (Тотемский, Тарногский и Никольский районы), а также интервью, записанные в Кадуйском районе и в Карелии. Интервью позволяет сделать выводы о том, чего не покажет текст плача, – о бытовании причитаний в реальных жизненных ситуациях в ХХ – ХХI веках.

Причитания существовали в разных традициях, и развитие этого жанра во многих из них проходило по схожим моделям. Письменные фиксации ранних плачей – это слезы по богам и героям (именно им посвящены эпос и хроники – первые записанные тексты), часто это были плачи, исполняемые мужчинами. Поздние записи XIXXX веков – причитания по родным, близким и соседям, исполняемые почти исключительно женщинами. Греческие причитания записываются до сих пор, современные египетские причитания собраны и исследованы в 1990-е годы, большинство записей в ирландских архивах относится к 1930-м годам, карельские плачи собираются и изучаются на протяжении ХХ века финскими и российскими исследователями, в частности, в статье Эйлы Степановой выполнено сравнение литовских и карельских плачей (Archaeologia Baltica: Archaeology, Religion and Folklore in the Baltic Sea Region. – 2011. – № 15), в 2012 году вышел том украинских причитаний «Голосiння» (Киев), включающий как публикацию записей XIX века, так и современные записи текстов.

В этом многообразии севернорусская причеть, к которой причисляют и вологодскую, занимает важное место. Для северо-востока Европы – финно-угорских и славянских народов – характерна развитая традиция причети, при этом причитания сопровождали не только похороны и поминки, но и свадьбу, и проводы, например, в рекруты. И, что важно, причитания сохранились до того времени, когда стала технически возможна их запись. Однако последние десятилетия можно было наблюдать постепенное угасание жанра.

Жительница Тарногского района говорит о причетах своего детства как о будничном и распространенном явлении: «Вот раньше были на Осташеве причитали – вон те больно хорошо! … Ешо мы небольшие были. Много было причитальниц. … Раньше, я и баю, редко кто не причитал-то! Все умили веть. А причеты у кажново свои. У ково какое горе» (ж., 1926 г.р., Тарногский р-н). В своем поколении она остается чуть ли не единственной, кто сохранил этот навык.

Во многих местах (например, в Харовском районе) обязательные причитания прекратились в послевоенное время. В других районах причитания на похоронах продолжают существовать гораздо дольше: «В 1990 году еще причитали. Были бабушки, которые знали причеты. Их просили, чтобы они попричитали. Раньше это было в порядке вещей» (ж., 1969 г.р., Тарногский район). Жительница Тотемского района рассказывает о событиях десятилетней давности: «Бабушка умерла, стоим с сухими глазами. Пришла бабушки брата жена, ну ее уж нету, и тоже та с причетами. «Что, золовушка, как же ты меня покинула, передай привет да моему муженьку, детонькам моим» (у нее умерли дети перед войной еще). Она причитает: «Как мы с тобой прожили, да дружно мы жили, да жизнь-то мы трудную прожили, как мы с тобой это делили-то». И она рассказала, что мы о бабушке не знали даже. Во время, когда причитала, она рассказывала! «Как мы познакомились с твоим братом, как ты меня хранила-берегла, когда брат на войне был»» (ж., 1965 г.р., Тотемский р-н).

Непосредственное воспоминание о причетах в их живом бытовании сохраняется у людей разных поколений. В рассказах о детстве сам образ причитальщицы экзотизируется, ее появление описывается как почти мистическое событие: «И тут <… > откуда ни возьмись появляется бабка. Она в платочке, с палочкой, такая грузная большая женщина. <… > в каком-то трансе начинает причитать, и я очень четко помню ее вопль, он такой внутриутробный и пугающий. Сразу по всему телу пробегает холод. Если я еще ребенок, мне еще семь лет, я держу бабушку за руку: “Что это, бабушка, почему это происходит?”» (ж., 1992 г.р.).

Для современного человека наличие причитальщиц на похоронах делает смерть из трагичного, но, в общем-то, рядового события жизни, событием исключительным, невыносимым (случилось то, «чего век не случается», – говорится о смерти в причетах), а сама причитальщица становится носителем чужого, пугающего начала. Иногда близкие пытались остановить причет как усугубляющий (а не облегчающий) горе: «В 1981 году у меня мать умерла, летом. <… > Я краем глаза видел, что они зашли в черном и внезапно начали выть. Причитания эти. Они настолько были пронзительны, что я почти сразу впал в это состояние истерики и кричал: «Пусть они прекратят это дело!» <… > Потому что прошибает психологически, как ураган, вжик, который насквозь тебя проходит» (м., 1958 г.р., Тотемский р-н).

Родственники и соседи, когда вспоминают о причитальщицах в своем или родительском поколении, подчеркивают, что те, кто причитали, были особенными: «А мамка моя причитала. Пела что-то, это ж не каждый!» (ж., 1930 г.р., Кадуйский р-н).

Самое частое эмное объяснение («эмное» понимание – существующее внутри культуры, «внутреннее», в противовес «этному», исследовательскому) – близость к горю, наличие своих умерших, особенно дорогих: «Она очень много в жизни пережила, одна четырех дочерей вырастила. От безысходности, от тяжелой жизни… Тетя Марфа очень сильно причитала: «Аннушка <дочь>, какая ты у меня была хорошая, да почему так получилось, что ты раньше ушла, на кого ты меня оставила…» – всю свою боль она в причитках и передавала» (ж., 1925 г.р., Кадуйский р-н). Эта психологическая трактовка не объясняет, почему другие