Жизнь способ употребления - Жорж Перек

С окончанием войны Четырнадцатого года это святое правило, нарушить которое не приходило в голову ни хозяевам, ни слугам, начало смягчаться, главным образом потому, что комнаты и мансарды предоставлялись уже не только прислуге. Пример подал мсье Арди, марсельский торговец оливковым маслом, живший на третьем этаже слева, в квартире, которую позднее займут Аппенццеллы, а затем Альтамоны. Он снял одну из таких служебных комнат у Анри Френеля; Анри Френель относился некоторым образом к прислуге, поскольку был шеф-поваром в ресторане, который мсье Арди незадолго до этого открыл в Париже, привлекая клиентов свежестью и превосходным качеством своего товара («Во славу буйабес» по адресу: улица де Ришелье, дом 99, рядом с рестораном «Гранд Ю») в ту знаменитую эпоху, когда там бывали политические деятели и журналисты, но он — мсье Френель — не служил в самом доме, а посему с совершенно чистой совестью мог спускаться, пользуясь застекленной дверью и парадной лестницей. Второй пример подал Вален: мсье Коломб, пожилой чудак, издатель специализированных альманахов («Альманах Ипподромщика», «Альманах Нумизмата», «Альманах Меломана», «Альманах Специалиста по разведению устриц» и т. п.), отец акробата Родольфа, в то время блиставшего в «Новом Цирке», и дальний приятель родителей Валена, сдал ему за несколько франков — которые часто возвращались к художнику в виде гонорара за оформление какого-нибудь альманаха — свою служебную, но совершенно не нужную комнату, поскольку его гувернантка Жервеза уже давно спала в одной из комнат его квартиры на четвертом этаже справа, под Эшарами. А когда, спустя несколько лет, этой застекленной дверью, открывавшейся ранее лишь в исключительных случаях, стал ежедневно пользоваться юный Бартлбут, который поднимался к Валену на урок акварели, то уже никто не мог с уверенностью определить классовую принадлежность жильцов по их отношению к этой застекленной двери, точно так же, как старшее поколение уже не могло обосновывать эту принадлежность такими же укоренившимися понятиями, как первый этаж, полуэтаж и благородный этаж.

Сегодня из двадцати фасадных комнат, некогда отведенных для прислуги и изначально пронумерованных с помощью трафарета зелеными цифрами от 11-ти до 30-ти, и двадцати других комнат, от 1-й до 10-й и от 31-й до 40-й, расположенных по другую сторону коридора и выходящих во двор, осталось лишь две, действительно занимаемые прислугой, работающей в доме: № 13 Смотфа и № 26, где ночует нидерландско-парагвайская чета, которая служит у Хюттингов; к ним можно с натяжкой прибавить № 14, комнату Джейн Саттон, которую та оплачивает двумя часами ежедневной уборки у Роршашей, что в принципе оказывается невероятно дорогой квартплатой за такую маленькую комнатку; и — с большим трудом — № 15, где живет мадам Орловска, которая также иногда ходит убирать, но обычно не в этом доме (делая исключение — и то крайне редко — для Луве и Маркизо), когда гонораров за перевод с польского и арабского языков для «Библиографического бюллетеня ГЦНИ» ей не хватает, чтобы прокормить себя и своего маленького сына.

Другие комнаты и мансарды не обязательно принадлежат владельцам квартир: управляющий выкупил несколько из них и, проведя воду, начал сдавать их как «отдельные комнаты»; некоторые жильцы, начиная с наследника прежних владельцев Оливье Грасьоле, объединили по две или более комнаты, но нашлись и такие, кто, игнорируя правила совместного владения, с помощью процедурных хитростей и взяток присвоили себе часть территорий «общего пользования», как это сделал Хюттинг, который при обустройстве своей большой мастерской присоединил к ней старые коридоры.

Черной лестницей пользуются лишь курьеры и экспедиторы, а также рабочие, которые ведут какие-нибудь работы в доме. Лифтом — когда он работает — свободно пользуются все. А застекленная дверь остается незаметным, но навечно укоренившимся знаком отличия. Даже если наверху живут люди намного богаче тех, что живут внизу, все равно с точки зрения тех, что внизу, те, что наверху, — ниже их по положению: если это не слуги, то в любом случае бедняки, дети (молодежь) или художники, средой обитания которых должны быть обязательно узкие каморки, где есть место лишь для кровати, шкафа и полки с вареньем на черный день в ожидании грядущей зарплаты. Разумеется, нет никакого сомнения в том, что Хюттинг, художник с мировой известностью, намного богаче Альтамонов, и Альтамоны всегда польщены, когда принимают у себя Хюттинга, гостят у него в замке (Дордонь) или в поместье (Гатьер), но Альтамоны никогда не упустят возможности напомнить, что в XVII веке художники, писатели и музыканты были не более чем специализированной прислугой, подобно тому, как в XIX веке к этой категории относились парфюмеры, парикмахеры, портные и владельцы ресторанов, сегодня отмеченные не только крупными состояниями, но иногда и славой; но если портной или владелец ресторана способен, благодаря лишь своему труду, стать коммерсантом и даже промышленником, то художники останутся художниками и будут всегда зависеть от потребностей буржуазии.

Эта точка зрения великолепно изложена в 1879 году Эдмоном Абу, который в книге под названием «Букварь трудящегося» совершенно серьезно подсчитал, что когда мадмуазель Патти (1843–1919) поет в салоне какого-нибудь финансиста, то она, открывая рот, производит продукт, эквивалентный сорока тысячам килограммов чугуна по пятьдесят франков за тонну. Разумеется, разделить это мнение с одинаковым воодушевлением могут не все жильцы дома. Одни находят в нем повод для ревности и зависти, осуждения и пренебрежения; другим оно представляется фольклорным курьезом без каких-либо значительных последствий. Но и те и другие, как, впрочем, те, что внизу и те, что наверху, в итоге воспринимают это суждение как бесспорный факт: например, Луве говорят о Плассаерах, что те «обустроили комнаты для прислуги, однако получилось вовсе недурно»; со своей стороны, Плассаеры чувствуют себя обязанными каждый раз подчеркнуть «безумное очарование» своих трех мансард и прибавить, что это досталось им почти даром, и намекнуть, что они, Плассаеры, в поддельном золоте а ля Людовик XV не купаются, в отличие от мамаши Моро, что, в данном случае, совершенно неверно. Приблизительно в том же духе Хюттинг охотно скажет, как бы извиняясь, что он устал от того «ангара типа люкс», который у него был рядом с Орлеанскими воротами, и что он всегда мечтал о маленькой спокойной мастерской в тихом районе; с другой стороны, управляющий, говоря о Морелле, скажет: «Морелле», а говоря о Cinoc’e и Винклере, скажет: «мсье Cinoc» и: «мсье Винклер»; а если мадам Маркизо случится проехать на лифте вместе с мадам Орловска, то она, возможно, неосознанно, сделает жест, который будет означать, что это ее лифт и что она снисходит, предоставляя право на его временное использование тем, кто, доехав до седьмого, будет еще два этажа карабкаться пешком.

Дважды верхние и нижние жильцы вступали в открытый конфликт: в первый раз — когда Оливье Грасьоле предложил собственникам жилья проголосовать за то, чтобы протянуть ковровую дорожку до восьмого и девятого этажей, по ту сторону от застекленной двери. Его поддержал управляющий, для которого ковер на лестнице означал увеличение квартплаты на сто франков в месяц с каждой комнаты. Но большинство собственников, признавая само решение вполне легитимным, потребовало, чтобы связанные с ним расходы взяли на себя не все собственники, а лишь те, которые владеют собственностью на двух последних этажах. Это совершенно не устраивало управляющего, которому пришлось бы в таком случае почти единолично и полностью оплатить этот ковер, и он изловчился быстрее замять это дело.

Во второй раз конфликт произошел из-за доставки почты. Несмотря на то, что нынешняя консьержка, мадам Ношер, — добрейшая женщина в мире, она, тем не менее, не лишена классовых предрассудков, и отмеченный застекленной дверью рубеж для нее является вовсе не надуманным: она относит корреспонденцию тем, кто живет по эту сторону двери; остальные должны забирать ее из швейцарской сами; таковы инструкции, которые мадам Паукита некогда получила от Жюста Грасьоле, передала мадам Клаво, а та, в свою очередь, передала мадам Ношер. Хюттинг и еще более категорично Плассаеры потребовали упразднения этого позорного критерия: собственники были вынуждены уступить, дабы никто не усмотрел в их действиях продолжение дискриминационной практики, унаследованной от XIX века. Но мадам Ношер наотрез отказалась; после распоряжения управляющего разносить корреспонденцию всем жильцам, невзирая на этажи проживания, она попросила у самого доктора Дентевиля выдать ей медицинскую справку, удостоверяющую, что состояние ее ног не позволяет ей подниматься по лестнице пешком. В этом деле мадам Ношер руководствовалась главным образом неприязнью к Плассаерам и Хюттингу, поскольку она носит корреспонденцию даже тогда, когда лифт не работает (что случается весьма часто), и, как правило, не проходит и дня, чтобы она не зашла к мадам Орловска, к Валену или к мадмуазель Креспи и заодно не занесла им их корреспонденцию.