Серенада для Нади. Забытая трагедия Второй мировой - Омер Зюльфю Ливанели

юную пару. Пассажиры придумывали мероприятия, чтобы раскрасить пустые дни. Двое музыкантов каждый вечер давали концерты, начались занятия в группах по изучению еврейской литературы и истории.

В том году Стамбул переживал небывалую зиму, все вокруг заледенело. Однако стамбульские евреи, чтобы приободрить беженцев, развели на берегу костер. Чтобы поддерживать огонь, который было видно с корабля, на берег непрестанно носили дрова.

* * *

Среди описания стольких бед, таких страшных подробностей, от которых стыла кровь в жилах, было приятно встретить эти теплые строки. Мне полегчало. Поэтому, наверное, я сумела уснуть.

Приехав на следующее утро в университет, я поняла, что Сулейман что-то устроил: секретари, работники администрации, уборщики странно на меня смотрели и перешептывались, но замолкали, когда я приближалась.

В глазах мужчин я видела похоть, в глазах женщин – презрение. Не могли же они подумать, что я переспала с восьмидесятисемилетним стариком? Однако, судя по их поведению, они поверили в эту нелепицу. Происшедшее будто оживило сотрудников ректората. Я за эту неделю увяла, а они расцвели. Интересно, знает ли обо всем ректор? Дошли ли до него эти сплетни?

В обычной ситуации я бы справилась с этим вздором, но не на той неделе: у меня не осталось ни сил, ни надежды, я была разбита, изнурена, вымотана.

Причиной тому был не только отъезд Макса. Судьба Нади переплелась с судьбами моих бабушек, и это причиняло мне огромную боль. Истории трех не знавших друг друга женщин, крымчанки, армянки и еврейки, убили всю мою веру в этот мир и в человечество, почти отняли у меня желание жить.

Столкнувшись с таким злом в людях, я совсем оцепенела. На той неделе у меня не было сил разбираться с университетскими работниками, их сплетнями, хитрыми Сулейманами, которые с бесконечным наслаждением строили козни. Мне хотелось сбежать.

Мгновенно приняв решение, я встала из-за стола и вышла на улицу. Меня не будет в университете как минимум неделю. Справку от врача я уж как-нибудь раздобуду. На меня разозлятся, но будь что будет.

За последнюю неделю я очень изменилась, взглянула на свою жизнь со стороны, многое переосмыслила. Дойдя до площади Беязыт, я поймала такси. Не было ни дождя, ни снега, но погода была пасмурная и серая.

Придя домой, я позвонила секретарю ректората, сказала, что заболела, буду отсутствовать на работе несколько дней, отправлю больничный, и, не дожидаясь ответа, повесила трубку.

Дома был беспорядок: раковина загрязнилась, надо было поменять постельное белье, протереть пыль, в комнату Керема вообще было страшно зайти, однако я ни к чему не прикасалась.

Посидев неподвижно несколько минут, я набрала номер Тарыка.

– Встретимся вечером?

– Ого! – воскликнул он радостно. – Старик уехал?

– Да!

– Давай. Я заеду за тобой в полвосьмого?

– Нет, я к тебе приеду.

– Хорошо. Ладно, бай!

Затем я задернула шторы в спальне, в кромешной темноте легла в постель и заснула беспробудным сном.

Под вечер меня разбудил дверной звонок. Это Керем. У него были ключи, однако он все равно звонил.

– В школе все хорошо? – спросила я.

– Да, – ответил он и ушел к себе в комнату.

Очевидно, наши отношения, и так висевшие на волоске, снова испортились.

Я легла в ванну с горячей водой и оставила течь тонкую струйку из крана. Мне нравилось слушать этот звук, а не просто лежать в неподвижной воде. От горячей воды и пены стало легче и усталому телу, и истрепанным нервам. Закрыв глаза и погрузившись в ласковые объятия воды, я попыталась осмыслить, что произошло за последнюю неделю. Однако у меня ничего не вышло, мысли путались.

Затем я оделась, сделала легкий макияж. Заказала для Керема жареные куриные крылышки, оставила на столе немного денег и ушла. Было восемь часов.

Апартаменты Тарыка находились в небоскребе. На входе стоял строгий охранник. Должно быть, Тарык дал ему знать, что я приду этим вечером, так как он проводил меня до лифта. Поднявшись наверх, я позвонила, Тарык открыл дверь сам. В доме больше никого не было, значит, он отпустил прислугу.

Его нельзя было назвать красивым, однако фигура была что надо, благодаря молодости, ну и, конечно, походам в спортзал три раза в неделю. Его квартира была обставлена в холодном, минималистичном стиле: не было ни дерева, ни узорных тканей, ни штор – ничего, что могло бы сделать обстановку более теплой. Все было белым, на стенах висели в основном металлические предметы. Однако с двадцать седьмого этажа открывался чудесный вид на Босфор. Окна в гостиной были от пола до потолка, и в них огни пролива сияли, как драгоценные камни. Фары машин, едущих вдоль набережной на азиатском берегу, подсветка Босфорского моста и военной школы Кулели[89], громадные корабли, проплывающие мимо, создавали сказочную картину.

Я почувствовала, как тяжесть на душе понемногу уходит.

– Давай выпьем вина, – предложила я.

– Я подготовил для тебя белый портвейн.

– Спасибо, но сейчас мне хочется красного вина.

У него всегда было прекрасное вино. В тот вечер он открыл бутылку замечательного итальянского «Амароне» и наполнил крупные бокалы. Быстро выпив первый бокал, он поцеловал меня, но я его оттолкнула.

– Что такое?

– Не хочу, – резко ответила я.

Он не стал настаивать, только спросил:

– Что с тобой случилось?

– Не знаю, – ответила я, слегка смутившись.

Я и правда не знала, что делала. Затем мы поужинали с видом на Босфор за столом из стекла и металла. Тарык был без ума от суши, поэтому заказал самые вкусные и свежие в лучшем японском ресторане города «Мори». Стиль «яппи»[90] был неотъемлемой частью его жизни.

– Так значит, твой старик уехал.

– Почему это он «мой»?

– Я просто так сказал.

– Ладно, раз так.

– Что он за человек?

– Долго рассказывать.

– Почему?

– Слушай, да обычный иностранец-профессор, – закрыла я тему.

Мне не хотелось обсуждать Макса с Тарыком, почему-то мне это было неприятно. Словно я проявляла неуважение к Максу.

– Ты расскажи, как тебе удается быть таким веселым?

– А почему мне не быть веселым?

– Разразился крупнейший экономический кризис. Доллар в одно мгновение подскочил до 1 700 000 лир. Банкротства, самоубийства, бизнесменов сажают в тюрьмы, банки разоряются… А ты занимаешься финансами. Как ты можешь оставаться таким спокойным?

– Потому что я умный.

– Что ты имеешь в виду?

– Учась в Брауне[91] и работая потом на бирже, я хорошо усвоил одну вещь.

– Какую? Скажи, чтобы и мы знали.

– Знать легко, но нужны крепкие нервы.

– Говори уже, не тяни!

Он расплылся в самодовольной улыбке. Ему нравилось говорить на эти темы.

– Нельзя идти за толпой и принимать решения в панике.

– То есть?

– Когда все покупают –