Пржевальский - Ольга Владимировна Погодина

что без этого Якуб-бек не даст ему пройти на Лобнор. Пржевальский письмо написал, призывая генерала подтвердить, что слухи о помощи русских китайцам — «чистейший вздор»[72]. Нет, далеко не только исследовательские цели преследовала экспедиция!

Наконец 4 ноября 1876 года русским было дано разрешение выступить к Лобнору. Кроме путешественников, с Заман-беком ехали еще несколько попутчиков. Заман-бек, получивший задание скрывать от Пржевальского любые значимые в военном отношении вещи, фактически вел экспедицию как под конвоем, в атмосфере подозрительности и обмана — например, местным жителям было строго запрещено разговаривать с иноземцами.

«Тяжело было подобное притворство, в особенности, когда дело шло о горячих научных вопросах. Про самую пустую вещь мы не могли справедливо узнать, не видевши собственными глазами. Нас подозревали и обманывали на каждом шагу. Местному населению запрещено было даже говорить с нами, не только что входить в какие-либо другие сношения. Выходило, что мы шли под конвоем; наши спутники были шпионы — не более. Заман-бек часто, видимо, тяготился подобным положением, но не мог, конечно, изменить свое поведение относительно нас. Впоследствии, на Лобноре, когда к нам уже присмотрелись, прежняя подозрительность немного исчезла, но сначала полицейский надзор был самый строгий. Даже каждую неделю являлся гонец от Бадуалета или Токсобая „узнать о нашем здоровье“, как наивно сообщал нам Заман-бек.

По всему видно было, что наше путешествие на Лобнор не по нутру Якуб-беку, но он не мог отказать в этом генералу Кауфману. Ссориться с русскими для Бадуалета теперь было нерасчетливо ввиду близкой войны с китайцами. Вероятно, для того чтобы заставить нас отказаться от дальнейшего путешествия, нас повели к Тариму самой трудной дорогой, идя которою, пришлось переправляться вплавь через две довольно большие и глубокие речки: Конче-дарья и Инчикек-дарья. Достаточно взглянуть на карту, чтобы увидеть, как легко могли мы обойти по правому берегу первой реки, не делая дважды напрасной переправы. В данном случае, вероятно, нас хотели запугать трудностью переправы вплавь, при морозах, достигавших −16,7 °C на восходе солнца».

Обе переправы, через Конче-Дарью и Инчике-Дарью, прошли благополучно. Чтобы попасть на Лобнор, путешественники должны были первоначально идти на юг в каменистую, почти лишенную растительности долину Тарима[73], расстояние до которого от Корла составляло 86 верст. Местность первоначально представляла собой волнистую равнину, покрытую галькой или гравием и вовсе лишенную растительности. За этой каменистой полосой расстилались пустыни Тарима и Лобнора — глинистые солончаки или песчаники, дикие и бесплодные. Пржевальский отмечает, что местная пустыня даже хуже Алашаньской, принесшей ему немало бед в предыдущей экспедиции.

После переправы через Конче-Дарью и Инчике-Дарью экспедиция вышла к реке Тарим. «На Тарим мы вышли там, где в него впадает Уген-дарья[74], имеющая сажен 8–10 ширины. Сам же Тарим является здесь значительной рекой, сажен 50 или 60 ширины, при глубине не менее 20 футов. Вода здесь светлая, течение весьма быстрое. Река идет одним руслом и достигает здесь самого высокого поднятия к северу. В дальнейшем течении Тарим стремится к юго-востоку, а затем почти прямо к югу и, не доходя Лобнора, впадает сначала в озеро Кара-Буран.

У местных жителей описываемая река всего реже известна под именем Тарима. Обыкновенно ее называют Яркенд-дарья, по имени Яркендской реки, наибольшей из всех, дающих начало Тариму. Последнее название, как нам объясняли, происходит от слова „тара“, т. е. пашня, так как воды Яркендской реки в верхнем ее течении во множестве служат для орошения полей».

По берегам Тарима, справа и слева, рассыпались болота и озера. Те и другие, чаще всего имели искусственное происхождение и были вырыты для рыбной ловли и выпаса скота, которому тростник служил единственным кормом в этом безлесном краю. По всему правому берегу реки, невдалеке от русла, невысокими холмами тянулись голые сыпучие пески до самого его впадения в озеро Кара-буран. Затем песчаные дюны уходили вверх по реке Черчен-дарья и продолжались на юго-запад почти до города Керии. По берегу самого Тарима, его притоков и рукавов растительность была, к сожалению исследователей, очень бедна, — тростники, рогоз, узкая кайма зарослей тогрука[75].

«Вообще трудно представить себе что-либо безотраднее тогруковых лесов, почва которых совершенно оголена и только осенью усыпана опавшими листьями, высохшими, словно сухарь, в здешней страшно сухой атмосфере. Всюду хлам, валежник, сухой, ломающийся под ногами тростник и солевая пыль, обдающая путника с каждой встречной ветки. Иногда попадаются целые площади иссохших тогруковых деревьев, с обломаными сучьями и опавшей корой. Эти мертвецы здесь не гниют, но мало-помалу разваливаются слоями и заносятся пылью.

Как ни безотрадны сами по себе тогруковые леса, но соседняя пустыня еще безотраднее. Монотонность пейзажа достигает здесь крайней степени. Всюду неоглядная равнина, покрытая, словно громадными кочками, глинистыми буграми на которых растет тамарикс. Тропинка вьется между этими буграми — и ничего не видно по сторонам; даже далекие горы на севере чуть-чуть синеют в воздухе, наполненном пылью, как туманом. Нет ни птички, ни зверя; только кое-когда встречается красивый след робкого джейрана…»

Животный мир этого места тоже был беден — и по количеству, и по разнообразию видов. За исключением кабанов и зайцев, все остальные животные встречались редко и в целом не особенно отличались от встречающихся на Тянь-Шане и в среднеазиатских пустынях, в которых Пржевальский уже побывал. Исключение составлял лишь дикий верблюд, добыть экземпляр которого для коллекции стало для Пржевальского основной задачей. Однако, как оказалось, в пустынях Лобнора, в том числе в долине Тарима, охота на зверей представляла огромные трудности — в первую очередь из-за того, что местность была бедна животными и встретить их было непросто. Больше всего водилось кабанов, местами встречались тигры и маралы. Кабан и тигр держались в тростниках; марал частично там же, частью в тогруковых лесах и колючих зарослях. Убить кабана было делом сложным, так как охотник плохо видел цель, а шум от его передвижений был слышен за несколько сотен шагов.

Тигров в некоторых местах, по свидетельству Пржевальского, водилось много, «почти как у нас волков». Однако охота на них, в том числе с применением отравленной приманки, как и в прошлых экспедициях, оказалась неудачной. «Словом, во все время своих прежних путешествий я нигде не встречал местности, более непригодной для охоты, как долина Тарима. В течение целого месяца мы вшестером не убили никого, я сам даже и не видал ни одного зверя». Для такого истового охотника за этими скупыми строками слышно горькое разочарование.

Даже птиц на Тариме оказалось до странности мало, хотя лесная местность и теплый климат должны бы были привлекать сюда многих пернатых на зимовку. Но такому явлению мешала весьма важная причина — отсутствие корма. «За исключением джиды[76],