Пржевальский - Ольга Владимировна Погодина

форта, выстроили себе тростниковые жилища и провели в них зиму. Другие же расположились в Чархалыке, где построили деревянный дом (или церковь). Дом этот незадолго до приезда Пржевальского только недавно снесло водой при разливе Черчен-Дарьи.

К несчастью, в дороге и на протяжении зимы, большая часть лошадей переселенцев погибла от трудности пути, дурного корма и обилия комаров. Новое место не понравилось пришельцам; дождавшись весны, они решили двинуться дальше. Китайский губернатор Турфана, которому в то время был подчинен Лобнор, приказал дать переселенцам необходимых лошадей и продовольствие, а один из корлинских спутников экспедиции по имени Рахмет-бай рассказал, что провожал обратно русских до урочища Ушак-Тала, лежащего на пути из Карашара в Турфан. Добравшись до последнего, переселенцы отправились в Урумчи. Куда они затем делись, неизвестно, так как вскоре началось дунганское восстание, и собщение с затяньшанским краем было прервано.

* * *

Отдохнув неделю в Чархалыке, Пржевальский оставил здесь большую часть своего багажа и часть людей, а сам с тремя казаками и помощником Федором Эклоном отправился на следующий день после Рождества 1877 года в горы Алтынтаг[83], на охоту за дикими верблюдами, Заман-бек со своими спутниками также остался в Чархалыке, пока его не вызвал Якуб-бек, так как в это время к нему прибыло русское посольство. Нужно ли говорить, что взаимное расположения Пржевальского и Заман-бека оказало влияние на политику Бадаулета и привело к успеху переговоров? В свою очередь, глава миссии капитан Куропаткин получил от Заман-бека сведения об экспедиции, о которой в Петербурге давно не было известий.

Теперь в караване было только 11 верблюдов и верховая лошадь для Пржевальского. На верблюдов были погружены юрта и запас продовольствия на полтора месяца. Проводниками наняли двух лучших охотников Лобнора. По их мнению, охота на верблюдов зимой не предвещала успеха, но Пржевальский был непреклонен: «Дело это нельзя было откладывать до весны; тогда предстояла другая работа — наблюдение пролета птиц».

Хребет Алтынтаг путешественники начали различать еще верст за полтораста — сначала узкой, неясной полосой, чуть заметной на горизонте. После утомительного однообразия долины Тарима и прилегающей к ней пустыни глаз манил далекий горный кряж, который с каждым переходом делался все более и более ясным. Когда же исследователи пришли в деревню Чархалык, то «Алтынтаг явился перед нами громадной стеной, которая далее к юго-западу высилась еще более и переходила за пределы вечного снега».

Обследованный экспедицией северный склон Алтынтага оказался не богат животной жизнью. По сообщениям местных, зверей было намного больше на высоком плато, по южную сторону описываемых гор, в особенности под горами и в горах Чаментаг. В течение сорока дней охотничий отряд Пржевальского прошел у подножия Алтынтага и в самих этих горах ровно пятьсот верст (!), но за все это время встретили, и то случайно, лишь одного дикого верблюда.

15 января Пржевальский записал в своем дневнике: «Сегодня исполнилось десятилетие моей страннической жизни. 15 января 1867 г., в этот самый день, в 7 часов вечера, уезжал я из Варшавы на Амур. С беззаветной решимостью бросил я тогда свою хорошую обстановку и менял ее на туманную будущность. Что-то неведомо тянуло вдаль на труды и опасности. Задача славная была впереди; обеспеченная, но обыденная жизнь не удовлетворяла жажде деятельности. Молодая кровь била горячо, свежие силы жаждали работы. Много воды утекло с тех пор, и то, к чему я так горячо стремился, — исполнилось. Я сделался путешественником, хотя, конечно, не без борьбы и трудов, унесших много сил…»

В тот день судьба поднесла Пржевальскому подарок, который был его достоин, — отряд встретил, наконец, дикого верблюда.

«Стоянка была в эту ночь в горном ущелье на высоте 10 000 футов, утром стоял мороз −17° и дул восточный ветер. Все верблюды были уже завьючены, и их начали связывать в караван, как вдруг один из казаков заметил, что шагах в 300 от нас ходит какой-то верблюд. Думая, что это один из наших вьючных, тот же казак закричал другим, чтобы они поймали ушедшего и привели его к каравану. Между тем, осмотревшись кругом, казаки увидели, что все наши одиннадцать верблюдов налицо. Ходивший вдали, несомненно, был дикий, шедший вниз по ущелью; увидав наших верблюдов, он побежал к нам рысью, но, заметив вьюки и людей, сначала приостановился, а потом в недоумении начал отбегать назад. „Верблюд, дикий верблюд“, — закричали мне разом все казаки. Я схватил бывший уже за спиною штуцер Ланкастера и выбежал вперед. Дикий гость в это время был уже на расстоянии около 500 шагов и, остановившись, смотрел в нашу сторону, все еще не поняв, в чем дело. Несколько мгновений я медлил стрелять, хорошо зная, что на таком расстоянии в холод, да притом как раз против солнца, невозможно попасть даже в большую цель. В это время дикий верблюд отбежал еще несколько десятков шагов и снова остановился. Далее медлить было невозможно. Осторожный зверь, несомненно, ушел бы без выстрела. Я спустил курок, поставив прицел на 500 шагов, и пуля сделала рикошет, не долетев до цели; вторая пуля, пущенная в бег, опоздала. Верблюд кинулся со всех ног, — только мы его и видели. Пробовал я с казаком погнаться на лошади, но это ни к чему не привело. Не только дикий, но и домашний верблюд, бегают шибче хорошего скакуна; наши же две клячи едва волокли ноги. Так и ушел от нас редчайший зверь. Притом экземпляр был великолепный: самец средних лет, с густой гривой под шеей и высокими горбами. Всю жизнь не забуду этого случая!»

Из других зверей охотники добыли только кулана и самку яка. Вообще поход, как и вся экспедиция, выдался неудачным. Мороз стоял до −27 °C. Топлива было мало, а на бесплодном высокогорье охотники не могли добыть себе хорошего мяса и принуждены были некоторое время питаться зайцами. На местах остановок рыхлая, глинисто-соленая почва мигом разминалась в пыль, которая толстым слоем ложилась везде в юрте. Охотники не умывались по целой неделе и были грязны до невозможности.

Проведя неделю возле ключа Чаглык и сделав здесь определение долготы и широты, Пржевальский с неохотой принял решение вернуться на Лобнор наблюдать пролет птиц, время которого уже приближалось. Двое проводников-охотников должны были вернуться опять в горы и искать дикого верблюда, за шкуру которого Пржевальский назначил цену в сто рублей — в пятьдесят раз больше той, по которой местные охотники продавали верблюжьи шкуры, если им удавалось добыть это животное.

Такая щедрость сработала: «Охотники, отправленные на поиски дикого верблюда, вернулись на Лобнор только 10 марта, но зато с добычей. В окраине Кум-тага они убили самца-верблюда и самку; притом, совершенно неожиданно, приобрели молодого из утробы убитой