Лики зазеркалья - Kagami

А еще Аня купила мне ноутбук, и после долгих пререканий я все-таки уговорила Пашу пересылать мне хотя бы ту часть работы, которую никто, кроме меня сделать не может.

В общем, я вовсю делала вид, что жизнь продолжается, и старалась не замечать задумчиво-пристальные взгляды босса, которые иногда ловила на себе. Паша так и не смог уничтожить портреты Кицуне и Энгиона. Их даже кислота не взяла. Он не спрашивал, в чем дело, просто констатировал факт. Но я чувствовала, как ему этого хочется эти вопросы задать. Я пообещала, что когда-нибудь, если получится, все ему расскажу. Но теперь у меня уже не оставалась выбора. Хорошо, что я добавила это "если получится". Не люблю невыполненных обещаний.

— Мамуля, привет! Как ты сегодня? — Аня села рядом со мной на парковую скамейку, а я отложила в сторону альбом.

— Прекрасно! — улыбнулась я, — Я так рада, что снова могу рисовать.

— Покажи, — потребовала дочь.

Я протянула ей рисунок.

— Офигеть! — Аня аж присвистнула, — Мам, ты столько лет рисовала каких-то дурацких мультяшек, когда в тебе умирал гений пейзажа. Это что, обычные карандаши?

Я кивнула.

— Поверить не могу! А выглядит, как 3D графика. Так и хочется шагнуть и пройти по этой аллее.

Я знаю, девочка моя, я знаю. Вот только тебе это знать совсем не обязательно.

— Это просто рисунок, — я пожала плечами.

— Это очень хороший рисунок. Ты должна бросить маяться дурью с этими твоими сказочными персонажами и рисовать только пейзажи. Вот! Мы даже выставим их в одной частной галерее. Помнишь Отто? Ну, я тебя с ним знакомила в прошлом году на свой день рожденья. Высокий такой, лысый. Этот рисунок я у тебя заберу потом и ему покажу. Уверена, он в него руками и ногами вцепится.

— Этот рисунок еще не закончен.

— Да, я вижу. Но ты ведь закончишь? Ой, да! Я тебе твое орудие убийства принесла.

Я вздрогнула, а Аня достала из сумки большой тяжелый нож с литой серебряной рукояткой в форме готового к прыжку волка — охотничий нож моего мужа — и протянула мне. Если бы ты знала, как ты близка к истине, девочка! Но вслух я сказала совсем другое.

— Это не орудие убийства, а рабочий инструмент.

— Ума не приложу, как ты точишь карандаши этой махиной.

— Привычка.

— Ой, да точи, чем хочешь. Только рисовать не бросай. Надеюсь, он тебе нужен не для самоубийства. А то Дит уже высказал такое предположение, когда этот тесачок увидел.

— Фу-у! — я заставила себя улыбнуться, — Самоубийство ножом — это слишком кроваво. Мне больше нравится элегантная смерть от инфаркта.

— Кстати, мам… — Аня замялась, не решаясь задать вопрос.

— Что, девочка?

— Слушай, этот твой врач… Ну, первый, реаниматор, со скорой… Он сказал, что когда тебя нашли, у тебя на груди было три глубоких раны, словно когтями. Точно в том месте, где эхоскопия потом показала рубцы на сердце.

— У-у-у-у! — протянула я и закатила глаза к небу. Все-таки хорошо, что в такое невозможно поверить.

— Что "у-у-у"? — не выдержала дочь.

— Трава, — констатировала я.

Аня мгновение непонимающе смотрела на меня, а потом начала хохотать. А я оттянула полу халата и показала ей три тонких белых шрама.

— Полгода назад кошка поцарапала. Глубоко и больно. А что ему там то ли с пьяных, то ли с обкуренных глаз показалось — это уже детали.

— Кошмар! — вздохнула Аня, — И такие людей спасают.

— Так спасают же, — я пожала плечами, — Я слышала, многие врачи этим грешат, особенно на скорых. Им же с чем только сталкиваться не приходится. И главное, меня же он спас, в каком бы состоянии он там ни был.

— За что ему огромное спасибо! — Аня чмокнула меня в щеку.

Мы еще долго болтали, сплетничали о Дитрихе и общих знакомых, Аня рассказывала о детях. Я не могла на нее наглядеться. Наверное, никогда не смогла бы. Но сегодня я видела ее в последний раз. Наконец, дочь начала собираться.

— Проводить тебя в палату?

— Не стоит. Я лучше посижу здесь до ужина. Порисую.

— Ну, тогда до завтра.

— До завтра, ребенок, — снова соврала я.

Аня ушла, а я осталась сидеть на скамейке с альбомом на коленях, глядя в уходящую вдаль аллею. Чем-то она была похожа на ту, что приобрела уже почти законченные очертания на моем рисунке. Я знала, где нужно добавить пару штрихов, чтобы закончить пейзаж. Я уже добавляла их и заглядывала за грань. Потом стерла. Не нужно, чтобы кто-то понял, что это проход. Я не пошла туда. Во-первых, я не была готова, у меня не было ножа. А во-вторых я должна была точно знать, что Энгион еще там. Мне нужно было убедиться, что он бывает в этом месте достаточно часто. Конечно, оставался еще коридор, который мне почему-то так не хотелось рисовать, но на счет него я тоже не была уверена.

Мне повезло. Не знаю, где именно находилась эта аллея, но Энгион прогуливался по ней каждый вечер. Это именно ее я успела рассмотреть у него за спиной перед тем, как ранила его, и он исчез. Он был очень пунктуален. Ровно без трех минут семь он каждый день проходил мне навстречу, а минут через пятнадцать возвращался. Тогда-то я и поняла, что ударю его в спину. Я знаю, что это подло, но в схватке лицом к лицу у меня нет шансов, а это чудовище должно умереть. И убить его могу только я.

Почему-то мне казалось, что, как только я сделаю шаг вперед, проход закроется. Дай-то Бог, чтоб это было не так, но на всякий случай в последние дни я мысленно попрощалась со всеми своими близкими. Ведь если проход закроется, я, скорее всего, не смогу вернуться обратно. Здесь, в больнице, уколы инсулина мне делала медсестра, и у меня не было в личном распоряжении флакона, который можно прихватить с собой. А значит, у меня не будет времени нарисовать обратный проход. Да и где я там стану искать принадлежности для рисования? Не тащить же с собой альбом, когда идешь убивать. Все нормально. Я знаю, что умру вскоре после того, как попаду в тот мир. Я готова к этому. Хотя, немного жаль, что я вряд ли успею познакомиться со своими моделями. А так хотелось бы! Но и эту цену не жалко заплатить. Это мой бой, потому что никто, кроме меня, сделать этого не может. И потому что я сама создала такую ситуацию. Я нарисовала Энгиона. Я выпустила в тот мир почти бессмертное чудовище. А потом я предавала защитников каждую субботу.

Почему мы так жаждем любви? Так хотим быть для кого-то прекрасными. А нас предают. А потом предаем мы. Предаем тех, кого нельзя предавать, кто не лжет, а действительно верит. Нельзя предавать веру. Простите меня. Хотя, нет. Не прошу вашего прощения. Я лишь искупаю вину за свое предательство. И все-таки, простите. И простите старую глупую тетку, позволившую себе помечтать и поверить в любовь.