Сладкая песнь Каэтаны - Нелида Пиньон

– Да, конечно, я помню, – сказал Полидоро, уверенный, что сейчас игра возобновится. – Это прекрасная игра, лучше, чем покер, баккара или рулетка.

– А именно про эту даму ничего не вспоминаешь? – строго спросила Каэтана.

– Она – залог. Я дал тебе слово. По ее предъявлении я должен выполнить все, чего бы ты ни пожелала, даже отдать тебе фазенду в десять алкейре[25] и сотню голов рогатого скота.

Двадцать лет назад Полидоро, вручив Каэтане эту карту, предложил ей полностью меблированный дом, лишь бы она не уезжала из Триндаде, и обещал ей пожизненную пенсию. Ему самому тогда хотелось ежедневно подвергать испытанию свою любовь, чтобы поверить в нее. Особенно после того, как одна польская проститутка сказала ему, что по-настоящему влюбленный мужчина должен быть готов пожертвовать ради любимой женщины частью своего состояния, раскошелиться, чтобы возлюбленная поверила в силу его страсти.

Тогда полячка оскорбила его чувства: до встречи с ней он считал, что за любовь платят поцелуями и цветами. Лишь годы спустя он понял, что любовь можно воплощать в землях и деньгах.

Двадцать лет назад они оба были во власти охватившего их желания. Полидоро щедро рассыпал купюры на ночном столике, но Каэтана все же не верила его словам и на всякий случай спрятала пиковую даму в карман – приберегла на будущее.

– Раз я дал честное слово, я его выполню, даже если придется пустить по миру семью, – заявил Полидоро, вставая на колени, чтобы дать выход мучившим его чувствам. Он надеялся тронуть сердце Каэтаны: не станет же она злоупотреблять его словом, данным в минуту безумства, когда о деньгах никто не думает. На самом-то деле он вовсе не собирался отказываться от богатства и обрекать себя на бедность.

– Не пугайся, Полидоро. Я не жажду золота семейства Алвесов, у меня к тебе более скромная просьба.

Полидоро отметил про себя иронический тон: Каэтана явно не одобряла великосветских манер, требующих, чтобы кавалер преклонил колено перед дамой сердца. Она родилась за кулисами цирка и провела жизнь под раздуваемой ветром парусиной или под дождем да на подмостках, доски которых безбожно скрипели при каждом шаге. В так называемом хорошем обществе давно не бывала, особенно в последние годы. Привыкла общаться с ростовщиками, актерами да мошенниками, где уж ей было оценить порядочного человека вроде Полидоро.

Гордый, что в конце концов почтил Каэтану таким способом, о каком всегда мечтала его мать, Полидоро поднялся на ноги. Правда, Каэтана как будто этого не оценила.

– Я выполню твою волю, Каэтана. Скажи только, чего же ты хочешь? – И Полидоро воинственно выпятил грудь, не заметив, что при этом и брюшко его вывалилось из штанов.

– Я хочу раз в жизни выступить как Каллас! Высказав свое тайное заветное желание, Каэтана почувствовала облегчение.

– А кто она такая?

– Чертова гречанка, которая уже много лет лишает меня сна, я просто умираю от зависти. Она выступает на сцене в трагических операх, а я реву, сама не зная отчего.

– А что я должен сделать, чтобы ты стала гречанкой? Рише обвился вокруг ног Полидоро и не давал ему шагу ступить. Должно быть, он сам хотел быть мужчиной и оттого испытывал вечную зависть и тоску.

– Я буду примадонной оперы, которую мы поставим.

Не спрашивай пока что ни о чем, придет время, все узнаешь, – сказала Каэтана, торопясь выпроводить гостя.

Полидоро не согласился: раз уж он импресарио, он должен знать хотя бы общий замысел.

– Ты с ума сошла, Каэтана! Какая там опера, если в Триндаде нет никакого театра?

– Это моя забота, – только и сказала она.

Полидоро растянулся на диване, не обращая внимания на то, что Рише уселся ему на грудь. Рассеянно погладил кота, который в ответ замурлыкал. Полидоро подумал, что теперь они друзья, и усилил ласки, частично предназначаемые Каэтане. Рише вдруг вскочил, выгнул спину и цапнул Полидоро острыми когтями, после чего спрыгнул на ковер.

Каэтана поспешила успокоить ошарашенного Полидоро:

– Никогда не доверяй Рише, он предает всех на свете, кроме меня.

Полидоро поднял руки умоляющим жестом. Годы давали знать о себе, и на этот день треволнений ему было достаточно.

– Иди домой, Полидоро. Продолжим разговор завтра.

Каэтана опасалась, как бы с ее кавалером чего не приключилось: оба хватили через край и этой ночью они не разделят ложе. Каэтана открыла дверь.

– Входи, Балиньо.

Молодой человек был неприятно поражен ярким светом в гостиной.

– Надеюсь, ты не подслушивал через замочную скважину? – спросила Каэтана, довольная тем, что выговаривала Балиньо в присутствии посторонних.

Тот поставил иглу на пластинку, которая уже лежала на диске; снова зазвучал голос Каллас.

– Съешь что-нибудь в дорогу.

Полидоро не ответил на это приглашение. Ничего не поделаешь, судьба ему не благоприятствует. Вот только что сказать друзьям, когда они увидят, что он вернулся ни с чем.

– Принеси нам пудинг, в котором было бы не меньше двух дюжин желтков, – приказала Каэтана молодому человеку. Улыбнулась Полидоро: – Один кусочек такого пудинга воскресит мертвого.

– А что с нами будет после пудинга? – спросил безутешный Полидоро, заранее зная, что ответ на этот вопрос не поможет ему сохранить мечту, которую он лелеял двадцать лет.

– Ничего. Ничего особенного, просто я превращусь в Каллас на одни только сутки.

Каэтана подошла к дивану, где Полидоро лежал совершенно обессилевший. Поднесла руку к его голове, не спеша растрепала волосы, будто хотела тем самым спутать и его мысли. Это была единственная ласка, какой он удостоился за весь вечер.

В то утро грек Вениерис не думал не гадал, что судьба властно постучится в дверь и вырвет его из привычного круга повседневных дел, никогда не дававших ему повода считать себя счастливым. С тех пор как Вениерис приехал в Триндаде, он ни разу никуда не ездил на автобусе или на попутной машине, ни разу не покидал город, где чувствовал себя стесненно и без конца тосковал по родимому Эгейскому морю.

Соседский петух разбудил его, как всегда, в шесть часов. Ему не терпелось выпить кофе, за приготовление которого он брался, как только спускал ноги с кровати. На этот раз Вениерис уверенной рукой размял в тарелке два банана, перемешал с медом и сушеными фруктами и проделал легкую гимнастику, в основном двигая руками, так как основная его работа ложилась на них. Через полчаса он открыл лавку, во внутренних помещениях которой и жил, так что ему не было нужды много ходить по городу.

У себя в лавке он с благоговением и трепетом вдыхал запах нафталина, который закупал килограммами и пересыпал им штуки материи, впоследствии заботливо обметая их щеткой: боялся, как бы моль не побила тончайшие шелка. Лишь после этого открывал лавку для покупателей, от них же узнавал новости об окружающем мире.