Сладкая песнь Каэтаны - Нелида Пиньон

– Как-нибудь снова соберусь с духом. Я раб вдохновения, без него рука не поднимается даже смешивать краски.

Вениерис особенно напирал на свою склонность к живописи, ибо считал ее чисто греческой чертой, хотя он и оставил родину, где с юных лет не знал свободы. Интуиция подсказывала ему, что турки захватили их землю, не проявив великодушия победителей, благодаря которому могли бы стать в большей мере греками, чем древние эллины. И они были бы не первым подобным примером в истории: ведь известно, что некоторые завоеватели, оценив по достоинству добродетели порабощенного народа, разумно впитывали в себя его более высокую культуру.

– Оставим все это на потом, – прервал художника Полидоро, взял натянутый на рамку чистый холст, прислоненный к комоду, и быстро установил его на мольберте.

– Вдохновение, друг мой, – это роскошь, какую могут себе позволить только боги. Поэтому с завтрашнего дня забудьте о ножницах и покупательницах и приступайте к работе.

Гулкие шаги Полидоро отдавались от стен; нетерпение гнало его за пределы гостиной.

Виржилио дал себе клятву не вмешиваться: Полидоро часто замечал ему, что он сует нос не в свое дело. Однако, по мере того как Полидоро все больше намекал на тайну, не приоткрывая ее завесу, учитель счел себя вправе потребовать свою долю участия в этой самой тайне: не хотел он быть простым зрителем без права голоса, тем более что Полидоро оставался его должником. Так и не рассказал ему по-дружески, с необходимыми подробностями, что же произошло до того, как он вышел взлохмаченный из номера Каэтаны вчера вечером.

И вот теперь, вместо того чтобы сообщить ему ценные сведения – ведь он так привязан к истории Бразилии, и для него любовные похождения Полидоро сродни похождениям Педро I, этого португальского кота, обжигавшего лапы и хвост в чужих очагах Рио-де-Жанейро, – Полидоро побуждает Вениериса засесть за мольберт и писать исступленно, как великие мастера, словно художественное дарование этого грека, временно отмеченное немилостью или отсутствием Музы, требует срочного воплощения на благо Триндаде.

– Зачем вы пригласили меня сюда?

Виржилио с трудом сдерживал раздражение. По просьбе Полидоро он поспешно вышел из дома как раз в ту минуту, когда убедительно показывал предательскую сущность распространенной точки зрения, ибо она принижала характер бразильца, утверждая, что бразилец якобы воспринимает реальность интуитивно и что Бразилия была открыта португальцами совершенно случайно.

– Чтобы я был свидетелем вашего восхищения искусством Вениериса?

Впервые за долгие годы дружбы Виржилио восстал против Полидоро, дав ему понять, что перед ним как-никак учитель истории, хотя бы и на пенсии. Не будь таких, как он, человечество сгинуло бы в черной бездне.

Полидоро, все внимание которого было устремлено на мольберт, даже не заметил обиду Виржилио. Ему предстояло срочно начать осуществление планов Каэтаны, принять меры, которые она наметила в номере люкс на шестом этаже гостиницы. Он не имел права ее подвести, готов был вложить любые деньги, лишь бы сбылась ее мечта.

– Верно ведь, я идеальный партнер для Каэтаны? – спросил он вдруг. – Самый подходящий для нее мужчина, а?

Вениерис был занят тем, что придерживал крышку чайника, разливая напиток по чашкам. От горячего чая пахнуло в лицо домашним уютом. Полидоро поблагодарил грека за заботы с преувеличенной учтивостью: хотел угодить обоим.

– Каэтана приехала из Ресифи исключительно для того, чтобы объясниться мне в любви. И она хочет убедиться в том, что не ошиблась, когда подарила мне самую большую в ее жизни любовь. Теперь она бросает вызов, принять который по плечу лишь такому мужчине, как я.

– А что за вызов? – Виржилио жадно ловил каждое слово.

– Мне предстоит совершить семь подвигов Меркурия, – проревел Полидоро, полный энтузиазма. Он выпрямился, подтянул живот и казался русским солдатом XIX века, у которого вся грудь в медалях.

Подкрепив силы обжигавшим рот чаем, Вениерис одобрительно покивал головой – он встал под знамена Полидоро. К этому чаю с сахаром, медом и корицей ему не хватало мечты. Полидоро спас его от утраты языка, пусть немного подпорченного турками, но сохранившего богатейшее культурное наследство. Кроме того, подвигнутый величием, проявленным его другом, он чувствовал себя способным отдаться золотой мечте.

Несмотря на бурный восторг грека, Виржилио промолчал. Его как будто не включили в число завоевателей Американского континента, и он почувствовал, как некий взбалмошный Бог сквозь красную пелену ревности стал метать в него дротики, отравленные человеческими загадками.

Высоко вздымалась грудь Виржилио, низвергнутого греком, который полонил сердце Полидоро своими способностями к живописи. Ни к чему теперь говорить о Бразилии как о молодой поразительной стране с необузданной фантазией, где в один прекрасный день Полидоро высадится, чтобы найти свое счастье. Что бы Виржилио теперь ни сказал, тот все равно полностью занят греком. Несмотря на распухшие альвеолы, затруднявшие дыхание, Виржилио чувствовал себя героем с кругами под глазами от бессонных ночей, после того как он отказался отомстить тому и другому.

– Вы ошиблись, дорогой Полидоро, эти подвиги были совершены не Меркурием, – сказал он, вежливо прокашлявшись, – а Геркулесом. По сей день он удивляет мир поступками, представляющимися совершенно неправдоподобными. Если угодно, я расскажу о каждом подвиге отдельно. Хотя некоторые подробности забываются, изложу весь цикл.

И Виржилио поправил шляпу, с которой не расставался, особенно в торжественных случаях. Обычно сдержанный в жестах, он размахивал руками, точно летел на крыльях, подобно только что упомянутому Богу. Под равнодушными взглядами грека и фазендейро он изливал мутные воды, рожденные в холодных уголках его сердца, силясь при этом скрыть обуревавшие его чувства, ибо стыдился их.

Полидоро быстро считал на пальцах, складывая или вычитая, и пришел к выводу, что Виржилио старше его на пять лет – это было заметно и по лицу. И ему приятно было думать, что если Виржилио умрет раньше его, то за отсутствием родственников ему придется взять все расходы на похороны на себя.

– Геркулес или Меркурий – велика разница!

В сердцах Полидоро мысленно набрасывал портрет Виржилио беспощадными мазками: заставлял его обливаться холодным потом одиночества, не видным из-под рубашки, смотрел на его волосы, подкрашенные соком красного дерева – белые корни от этого казались еще более жалкими. И, несмотря на аккуратность отставного чиновника, одежда его состарилась вместе с ним. Уж он-то ни в ком не пробудит искрометного и беспечного молодого смеха.