Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

мотыльков

Массовая культура — сводня. Она сводит обывателя и спецслужбы. Она ведёт маленького человека на заклание — к капищу реально существующей сверхъестественной силы.

Люди примазываются к спецслужбам всегда. Они делают это, потому что думают, что спецслужбы действительно управляют миром. Спецслужбы никогда не бывают скомпрометированы, несмотря на то, что компрометируют сами себя на каждом шагу. Несмотря ни на что они манят обывателя. Так притягателен любой спецназ, потому что это символ силы — особенной и специальной.

Маленький человек, выросший на массовой культуре, вдруг на мгновение становится большим, вот он идёт между струй, вот он уже контролирует что-то особое и специальное, ведь он так любит эти слова. Вот он выстраивает жизнь этой организации по привычным представлениям. А о ней уже пишут и снимают кино.

В этом смысл массовой культуры — совершенно не важно, что там на самом деле. Её потребитель тянется к идеальному шпиону.

Между тем Штирлиц сеет смерть как больной СПИДом. Его друзей смывает время. Ему, сидящему на Лубянке, пишут из Америки в Москву, на Главпочтамт до востребования так:: «Я пишу это за несколько минут до того, как нажму спусковой крючок пистолета. Я проклинаю вас не как Брунна, а как носителя идеи добра и справедливости!». Про его жену уже сказано, а цепочка других возлюбленных, обречённых на смерть, появляется в тех романах, что вышли много позже «Семнадцати мгновений весны». Аскетизм Штирлица растворяется как сахар в стакане, потому что романы писались по частям, и в то время, как секс в СССР постепенно появлялся.

Но образ Штирлица как идеального шпиона-интеллектуала всё равно притягателен и персонажи тянутся к нему, как мотыльки к магическому свету лампы.

Потому что в человеке есть желание отождествить себя со Штирлицем. И именно это имел в виду саркастический герой Окуджавы, которого я уже цитировал — правда он забывал, что свойство это интернациональное.

Телевизионный человек Парфенов, когда-то снявший фильм к юбилею выхода на экраны «Семнадцати мгновений весны» то и дело появляется в кадре, имитируя сцены из этого фильма — то прогуливается по лесу с фрау Заурих, в которую превращается Татьяна Лиознова, то, размахивая руками, идёт по улице — будто Плейшнер, торопящийся куда-то по весеннему Берну.

Это очень интересный феномен, взятый Парфёновым из собственного сериала «Хроника нашей эры», где в заставках он подавал Хрущёву полотенце и целовался с Мерлин Монро. Именно он, Парфёнов, человек другого мира, а не актёр Вячеслав Тихонов, изображает Штирлица.

Именно так себя ведёт человек масскульта — именно ему подносит огня к сигаре Фидель Кастро, именно он в постели с Мадонной. Мы выше и лучше, потому что нам кажется, что мы знаем или узнаем разгадки. Именно к вере в собственное превращение нас подталкивает массовая культура.

И, закрепляя это убеждение, маленький человек иногда пытается проверить это на практике.

У Плейшнера было одно оправдание — его гнал на этот эксперимент Штирлиц.

Кстати, другому маленькому человеку из романа Юлиана Семёнова, провокатору Клаусу тоже не повезло. Он умер от пули Штирлица, так и не увидев ценники с омарами.

Извините, если кого обидел.

05 февраля 2006

История про Цветочный переулок

Но надо подготавливать отступление — чтобы героя моего, в минутулую для него, надолго, навсегда…

Но вместо этого я расскажу другое.

Много лет назад я приехал в Берн, чтобы найти Цветочную улицу. Я знал, конечно, что знаменитый фильм снимался в Риге, но всё же поехал. Нужно мне было отчего-то посмотреть — как там? Стала для меня Цветочная улица символом отношений маленького человека и массовой культуры.

Итак, я всё-таки пошёл искать Цветочную улицу.

Цветочной улицы не было.

Был какой-то Цветочный переулок, вполне современной, послевоенной застройки. Я осмотрелся и неподалёку от нужного номера обнаружил кафе. Несколько разноплеменных и разноцветных людей сидели за пластмассовыми столиками. Эта убогая пластмасса и строительные опилки в полиэтиленовых мешках вокруг подчёркивали правильность места. Получалось, что Плейшнер должен был погибнуть в реальности точно так же, как герой «Пепла и Алмаза» — среди какого-то мусора и прочих негероических предметов.

Я произнёс перед ними речь о значении Плейшнера, и разноплемённый люд радостно согласился выпить за великого человека. Мы выпили, хотя один из моих новых знакомцев решил, что я — внук Плейшнера. И вот, теперь внук, как наследник жертвы нацизма, приехал проведать памятное и скорбное место.

Меня хлопали по плечам и снова предлагали выпить.

И было за что.

Погиб Плейшнер — маленький человек, жертва массовой литературы.

Извините, если кого обидел.

06 февраля 2006

История про рецепт светской жизни

Вообще-то, нужно встать, оглядеть пустеющий зал "Билингвы", и с сожалением произнести:

— Нет, это не моя френдлента…

Извините, если кого обидел.

06 февраля 2006

История про конкурс

Придумал, наконец, задание на конкурс рецензий.

Извините, если кого обидел.

07 февраля 2006

История про рецензии (0)

Я как-то уже написал, что рецензирование убило литературную критику.

Вообще, надо обобщить все эти рассуждение — дело в том, что под рецензией понимается всё что угодно — любое высказывание по поводу чего бы то ни было.

Есть ещё особый тип рецензента — он читает за других. Книг слишком много, авторы плодятся как кролики, а дел у человечества тоже достаточно.

Так вот, в загадочной и причудливой сказке Каверина "Много хороших людей и один завистник": "В кабинете было много книг: двадцать четыре собрания сочинений самых знаменитых писателей, русских и иностранных. Книги стояли на полках в красивых переплётах, и у них был укоризненный вид — ведь книги сердятся, когда их не читают.

— Ты любишь читать, мой милый?

Конечно, Петька любил читать. И не только читать, но и рассказывать. Старшему Советнику повезло — он давно искал человека, который прочел бы все двадцать четыре собрания сочинений, а потом рассказал ему вкратце их содержание. Он усадил Петьку в удобное кресло и подсунул ему "Три мушкетёра". Петька прочел страницу, другую и забыл обо всем на свете…

А Петька все читал и читал. Когда его окликали, он только спрашивал: "М-м?.." — и снова читал — строку за строкой, страницу за страницей. Одно собрание сочинений он прочёл и принялся за другое. Можно было надеяться, что он расскажет Великому Завистнику хотя бы вкратце, о чём написаны книги, стоявшие