Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

class="p1">— Говорить, что вам неважно, кто перед вами — коммунист или агент гестапо, — еще большее злодейство, — ответил Штирлиц, садясь. — Причем ваше злодейство догматично, а поэтому особенно страшно… В этот момент и надо сказать — поскольку в СССР было мало Сартра и Камю, этот диалог исполнял роль всех пьес от «Мух» до «Затворников Альтоны». Это такой суррогат экзистенциализма, причём Юлиану Семёнову нужно было в двух диалогах показать, что пастор Шлаг выше провокатора Клауса, а штандартенфюрер Штирлиц выше их обоих. При этом в фильме есть другой пассаж — из другого разговора: «Значит, если к вам придет молодой человек из вашей паствы и скажет:

"Святой отец, я не согласен с режимом и хочу бороться против него…"

— Я не буду ему мешать.

— Он скажет: "Я хочу убить гауляйтера". А у гауляйтера трое детей, девочки: два года, пять лет и девять лет. И жена, у которой парализованы ноги. Как вы поступите в таком случае?

— Я не знаю.

— И если я спрошу вас об этом человеке, вы не скажете мне ничего? Вы не спасете жизнь трех маленьких девочек и больной женщины? Или вы поможете мне?

— Нет, я ничего вам не буду говорить, ибо, спасая жизнь одним, можно неизбежно погубить жизнь других. Когда идет такая бесчеловечная борьба, всякий активный шаг может привести лишь к новой крови. Единственный путь поведения духовного лица в данном случае — устраниться от жестокости, не становиться на сторону палача. К сожалению, это путь пассивный, но всякий активный путь в данном случае ведет к нарастанию крови.

— Я убежден, если мы к вам применим третью степень допроса — это будет мучительно и больно, — вы все-таки нам назовете фамилию того человека.

— Вы хотите сказать, что если вы превратите меня в животное, обезумевшее от боли, я сделаю то, что вам нужно? Возможно, что я это и сделаю. Но это буду уже не я. В таком случае, зачем вам понадобилось вести этот разговор? Применяйте ко мне то, что вам нужно, используйте меня как животное или как машину"…

Итак, в другом разговоре Штирлиц говорит дальше:

— Вам жаль Германию?

— Мне жаль немцев.

— Хорошо. Кажется ли вам, что мир — не медля ни минуты — это выход для немцев?

— Это выход для Германии…

— Софистика, пастор, софистика. Это выход для немцев, для Германии, для человечества.

Чем интересен метод исследования обиходных цитат, так это открытием новых смыслов. Дело в том, что Штирлиц выглядит совсем иначе, чем персонаж анекдота. По сути, это сцена искушения святого Антония.

Как раз Штирлиц — софист, а не пастор Шлаг. Понятно, что страны Коалиции решают в 1945 уже не только военные, но и политические задачи. Спасение жизней уходит на второй план. Сферы влияния, добыча, дальнейшая конструкция мира — вот что сейчас на кону. Поэтому разговор 7 марта 1945 — довольно сложен для трактовки. Но он — хороший повод для размышлений — всем известен, и мало обдуман.

Штирлиц бросает его, когда чувствует, что его позиция небезупречна.

Извините, если кого обидел.

02 февраля 2006

История про экзистенциализм и маленького человека

Разговорившись о пасторе Шлаге, я понял, что самое время припомнить историю гибели одного немецкого учёного. Так и называлась статья, что я напечатал в большой газете: "К пятидесятипятилетию со дня гибели немецкого учёного. Нет, вообще-то она называлась "Памяти Плейшнера".

В городе Берне нет Цветочной улицы. Вот именно с этого надо начать. Это утверждение — ключевое для нашего повествования. А повествование это скорбное. Это всё-таки реквием. Реквием по маленькому человеку в очках. Или просто по маленькому человеку.

Между тем Плейшнер не просто самый трагический герой известного романа и фильма. Плейшнер — это маленький человек, один из нас. Несмотря на то, что на запрос «Плейшнер + трагедия» Сеть шесть лет назад давала весёлый ответ: «Искомая комбинация слов нигде не встречается».

Извините, если кого обидел.

03 февраля 2006

История про рождения героя (I)

Темно и загадочно происхождение нашего героя. Неизвестно даже когда он родился. Известна лишь дата смерти — 13 марта 1945 года.

Штирлиц имеет дело с младшим братом профессора. Но младший уже лежит в гробу, он покинувшая сцену фигура, фигура, сброшенная с доски — хотя он-то как раз и есть настоящий разведчик, соратник Штирлица.

Старший находится на периферии повествования. Известно, что он был проректором Кильского университета. При гитлеровском режиме он попал в концлагерь Дахау (превентивное заключение — здесь много недоговоренного). Ему было пятьдесят два, когда он вернулся из лагеря. Жена была на десять лет младше Она оставила его, и Плейшнер, не заезжая в Киль, отправился в Берлин. С помощью брата он устраивается в музей «Пергамон».

«Жена ушла от него вскоре после ареста — родственники настояли на этом: младший её брат получил назначение советником по экономическим вопросам в посольство рейха в Испании. Молодого человека считали перспективным, к нему благоволили и в МИДе, и в аппарате НСДАП, поэтому семейный совет поставил перед фрау Плейшнер дилемму: либо отмежеваться от врага государства, её мужа, либо, если ей дороже её эгоистические интересы, она будет подвергнута семейному суду, и все родственники публично, через прессу, объявят о полном с ней разрыве. Фрау Плейшнер была моложе профессора на десять лет — ей было сорок два. Она любила мужа — они вместе путешествовали по Африке и Азии, там профессор занимался раскопками, уезжая на лето в экспедиции с археологами из берлинского музея «Пергамон».

Она поначалу отказалась отмежеваться от мужа, и многие в её семейном клане — это были люди, связанные на протяжении последних ста лет с текстильной торговлей, — потребовали открытого с ней разрыва. Однако Франц фон Энс, младший брат фрау Плейшнер, отговорил родственников от этого публичного скандала. «Все равно, — объяснил он, — этим воспользуются наши враги. Зависть безмерна, и мне ещё этот скандал аукнется. Нет, лучше все сделать тихо и аккуратно». Он привел к фрау Плейшнер своего приятеля из клуба яхтсменов. Тридцатилетнего красавца звали Гетц. Над ним подшучивали: «Гетц не Берлихинген». Он был красив в такой же мере, как и глуп. Франц знал: он живет на содержании у стареющих женщин. Втроём они посидели в маленьком ресторане, и, наблюдая за тем, как вел себя Гетц, Франц фон Энс успокоился. Дурак-то он дурак, но партию свою отрабатывал точно, по установившимся