Морок (СИ) - Горина Екатерина Константиновна

— Но ведь, если мы будем помогать самым слабым, то все будет зря. Они же нас не защитят! Помогать надо сильным, которые потом за нас смогут постоять! — воспротивилась Матильда.

— Если помогать сильным, то это не добро будет, а сделка. А нам, братцы, самое трудное надо восстанавливать — веру в добро… Лети, девочка!

— Но ведь тут совершенно все запутано, — королева вышагивала по длинным темным коридорам «строгих» подвалов, где содержались пойманные и признанные виновными. — Как же мне разобраться со всеми этими признаниями, мыслями, чувствами. Эй! Смотритель! Куда ты подевался.

Евтельмина остановилась у пустой комнаты с настежь распахнутой тяжелой дверью. Указывая пальцем на нее, она спросила запыхавшегося, бегущего на ее зов смотрителя:

— А это почему?

— Так ведь вы приказали отпустить. Тут…

— А-а, да-да-да, поняла-поняла. Ну-ка, любезный, вот что. Я туда сейчас зайду, а ты меня там запри.

Смотритель бросился перед королевой на колени, собираясь умолять о пощаде. Евтельмина вцепилась в его подбородок длинными белыми пальцами и потянула вверх.

— Нет же, глупый ты старик, просто запри меня там, мне надо подумать. Понимаешь?

Смотритель качал головой из стороны в сторону и умоляюще мычал.

— Ну где же тебе понять. Ты и не думал в жизни ни разу больше того, чтò бы тебе съесть на ужин. Так ведь?

Тюремщик радостно закивал в знак согласия.

— Ну, вот. А мне подумать надо. Понимаешь? Тьфу! Запри меня там, а как я скажу отпереть — отопри.

Смотритель плавно, как во сне, будто что-то держало его изо всех сих и оттаскивало от двери в свободную комнату строгих подвалов, куда забралась королева, поворачивал ключ в замке. По щекам этого видавшего виды мужчины катились крупные слезы, скатываясь вниз и щекоча подбородок.

— А теперь иди! — скомандовала Евтельмина.

Вся фигура смотрителя выражала только одно: вопрос. Но королева уже отвернулась в сторону узенького тюремного оконца и забыла про своего невольного пленителя.

Старик вышел наружу, глубоко вздохнул, приложил заскорузлую руку козырьком ко лбу и уставился, щурясь, на полуденное яркое солнце. Слезы текли по морщинам и седой щетине, смотритель не смахивал их и не убирал, он улыбался каждому цветку по дороге, переступал через каждого зазевавшегося муравьишку на его пути, пытался даже кланяться деревьям, когда зашел в лес, приладил толстую веревку к дубу, покачнулся и замер, окутанный запахом испражнений и птичьим пением. Только ветка кряжистого дерева, на которой повис старик, еще какое-то время немного качалась, отчего ключи, привязанные к телу смотрителя, лениво позвякивали. Но скоро и этого не стало.

Королева изо всех сил пыталась направить свои мысли, как она это называла, в нужное русло. Ей необходимо было разобраться в себе, беспристрастно расставить все за и против в сложном вопросе: кому верить?

Хотелось, конечно, верить юноше с блестящими глазами и длинными чувственными пальцами. Но, если верить ему, то выходило, что надо возрождать магию, а указ Клариссы еще не окончил своего действия. А что, если музыкант хочет, чтобы Евтельмина нарушила указ, спровоцировав тем самым свою скорую погибель. Недаром уже несколько раз проскользнула в речах фраза о том, что настоящая борьба шла не из-за засухи, а за право распоряжаться Краем, за престол. И если Евтельмина нарушит Указ, кто знает, что там еще может случиться, тогда флейтист выведет своих и посадит на трон. Но, и этого хотелось больше всего на свете, если флейтист как раз наоборот, если он оберегает ее от тех, злых и дурных магов, которые хотят свергнуть власть людей в Краю? «Внук Будияра, сын Серого займет престол. Клянусь своей жизнью, что сделаю все, что смогу, чтобы помочь этому».

— Хм, — сказала королева вслух после того, как прочла надпись на стене. — А вот и отгадка! Эй! Смотритель! Старик! Ну где ты? Кто сидел в этой камере?

В какой-то момент Евтельмине даже показалось, что она услышала шаркающие шаги в коридорах. Но…

— Моя королева! Моя королева! — жена лекаря прижимала к груди толстую книгу. — Отворите! Проснитесь! Я нашла!

— Она ушла после сразу завтрака и пока не возвращалась, — присела в неглубоком поклоне проходившая мимо фрейлина.

Битый час весь двор искал королеву: заглядывали даже в самые отдаленные и полуразвалившиеся углы и закоулки сада, смотрели на конских тропах, посылали скороходов к соседней деревне, уж не туда ли зашла?

Евтельмины нигде не было. Жена лекаря бродила со свечой между стен королевского дворца, прислушиваясь, уж не нашла ли королева сама слуховые ходы. Но и здесь королевы не было.

Лекарь увивался над женой, потерявшей за несколько дней общения с королевой объемы своего прежнего тела и обнаружившей под глазами мешки, а под грудью складки белого бугристого тела. Лекарь теперь всякий раз старательнее растягивал улыбку на лице, когда обращался к жене, и всё дальше отводил от нее глаза. В прежние бы времена женщина, не занятая ничем иным, кроме способов угодить мужу, заметила бы такие перемены моментально, но сейчас, окунувшись с головой в дела государства, планы спасения королевы, разоблачение вражеских замыслов и всего того, что волнует людей на склоне лет наряду с рецептами от жгучей отрыжки, сейчас она не придала значения стараниям мужа отдалиться от нее. Напротив, лекарская толстушка в мечтах принимала награды и ордены от монаршей особы, всевозможные грамоты и брошки за сохранение мира и развитие Края. Можно сказать, впервые лекарская жена почувствовала в себе что-то такое, эдакое, о чем она слышала от придорожных шлюх, расставленных умельцами вдоль большого тракта, и это что-то можно было коротко сформулировать: «А что? Я тоже имею право!»

Теперь толстушка даже как будто выучилась пофыркивать на мужа и поглядывать на него как-то не то чтобы уничижительно, но с какой-то снисходительностью, даже в какой-то мере брезгливой снисходительностью… В голове ее прочно установились весы, на которых она всякое утро и по вечерам взвешивала две личности: вот — я, а вот — он, ну, что вот он добился? Весы каждый раз с трепетом и подобострастием склонялись в сторону «я».

Готовить и прибираться стало совершенно некогда: подгоревшие пироги, наспех разрезанные и начиненные полуготовым мясом и подгнившим луком, съедались ровно до нижней задеревеневшей в печи корки, а затем выбрасывались, на скорую руку приготовленная яичница стала являться даже во сне, засыпающему на голодный желудок лекарю, грязные подштанники которого припахивали теперь не только самим лекарем, но и обильно розовой водой и огуречным настоем.

А сам лекарь с углями в желудке и в вонючих портках сейчас матушкой скакал вокруг своей поблекшей и «ловкой» (по ее собственному выражению) жены, делая ей ледяные припарки на лоб и уговаривая не волноваться: «Найдется твоя королева, найдется…»

Толстушка откинула его руку от своего лба и гневно сверкнула очами:

— Да ты себе представить не можешь, что происходит! Королева пропала! Понимаешь? Королева!

— Ну что же с того, душенька, у королевы свои дела, а у нас с тобой свои, я ж не с королевой ночью сплю, и не королева мне ужин готовит. Королева — это там где-то, сидит себе на троне, по залам ходит. Призрак один, а у нас тут с тобой жизнь, настоящая, и каждый денек-то в этой жизни наш, и деньков-то этих мало-мало, и терять-то нам их нельзя, мы ж не волшебники, поживем да умрем, а жить-то нам недолго…

Что-то зашевелилось в душе жены лекаря при этих словах, как будто стала вспоминать она что-то. Ей живо представилась картина уютного домашнего разговора за уставленным кофейничками и чашечками в блюдцах столом с мужем. Так и виделось, как он уплетает баранью ногу и что-то пытается рассказывать ей при этом, а она смотрит на него и улыбается. На душе у нее стало тепло от этого простого семейного счастья. Но это видение сменилось другим: будто сидит она у окна, держит на углях обед да все смотрит в окно, не идет ли домой ее муж. И спать ей хочется, потому что встала рано, на стол собирала, потом все на ногах по дому работала да обед варила, присесть не успела, а заснуть нельзя, вот муж домой придет, тогда, может, и выкроит полчасика… И тут же при новой возникшей картине лекарская жена нахмурилась.