Брусиловская казна (сборник) - Сергей Бортников

Власть голодранцев долго не просуществовала. Растоптал немец кованым сапогом красные знамёна и вывесил свои – со свастикой.

Гитлеровцев Гордына тоже не любил. Конечно, лучше, чем Советы, хозяйничать не претят, но уж больно те фрицы самоуверенные, наглые. Ведут себя так, словно находятся не на берегах Стохода и Стыря, а Рейна или Майна.

Бил Влас со своей сотней фашистов не хуже, чем красных. На четвёртый год войны подросли дети, стали помогать отцу в ратном деле.

До сих пор в его подчинении и Василий, и Павел.

Только немцев уже нет.

Прогнали их за бугор краснопузые воины.

Закончилась война для всех, даже для Василины, которая продолжала мирно жить в глухом полесском селе, а они и дальше сражаются за «вильну Украину». Подолгу отсиживаются в тёмных, смрадных схронах, месяцами не пробуют горячей пищи, а по ночам стреляют, вешают, душат закрутками.

В основном – таких же украинцев.

Только с другими убеждениями.

Вот и настигла его кара Господняя!

– Звали, тату? – словно с того света доносится зычный голос Павла.

Он на четверть часа раньше Василия появился на свет, поэтому считает себя старшим. И главным в семье.

Похожи дети, как две капли воды, а он безошибочно определяет, кто есть кто. Каким-то особым чувством, свойственным только родителям двойни.

– Всё, умираю я, сынку…

– И что вы, тату, такое себе надумали? Всю войну прошли, ничего с вами не случилось – и сейчас одужаете[66]!

– Нет, Павлик, смерть стоит у моих ног. Сдал кто-то нас, заманил в мышеловку и захлопнул её.

– Да я эту иуду собственными руками!..

– Хорошо. Только, может, достаточно уже крови? Советы по лесам листовки разбрасывают, кто придёт с повинной, тому прощение.

– Ни, тату… Мы доведём ваше дело конца. Победного конца!

– Добре, сынку… А где Василий?

– Скоро будет.

– Ох, не дождусь я!

Превозмогая боль, Влас оторвал голову от нар и, опёршись на локоть, неожиданно сильным голосом произнёс:

– Всем выйти!

Когда последний боец покинул подземное укрытие, сотник прошептал:

– Наклони ухо, сынку… У дома моих родителей, твоих деда и бабы, есть старый заброшенный колодец. В его кирпичной кладке, – тайник с золотом. Вот, – непослушной рукой Влас протянул сыну маленький, но довольно увесистый мешочек, затянутый тесёмкой. – Там таких много!

Павел вытряхнул на ладонь сначала швейцарскую монету, затем – небольшой, но тяжёлый слиток. Солнечный лучик, случайно проникший в бункер через одну из вентиляционных щелей, задел своим краем драгоценности, и они заиграли жёлтым неземным светом.

В этот момент лесную тишину разрезали выстрелы.

С каждой секундой они приближались, становясь более громкими.

– Нам надо уходить, тату! – это младший сын Василий кричит прямо в открытый лаз.

Пётр Иванович попробовал подняться. Да где там!

– Подойди ближе, сынку… Павел тебе всё расскажет. Прощайте!

Неожиданно резким движением, на которое, он, казалось, уже не способен, Влас выхватил из-за пазухи трофейный вальтер и молниеносно нажал на спуск.

Братья даже не успели испугаться.

Прижавшись друг к другу, они молча наблюдали, как бьётся в предсмертных судорогах тело их отца, ещё достаточно молодое и крепкое на вид.

– Всё, нет больше тата!.. – констатировал Павел так холодно, как это может делать только врач, повидавший на своём веку немало смертей. Более эмоциональный Василий всхлипнул и снял шапку.

А выстрелы звучали уже совсем рядом.

– Уходите, хлопцы!

Павел сбросил на пол керосиновую лампу, которую они практически никогда не зажигали, и достал спички.

– Что ты затеял, брат?

– Не хочу, чтобы тело отца досталось Советам.

Через несколько секунд в бункере полыхало пламя.

«Ястребки» и несколько кадровых военных взяли в плотное кольцо остатки сотни Власа. Скоро придёт конец ещё одному бандитскому гнезду.

Но командовавший операцией опытный чекист Латышев почему-то не чувствовал особого удовлетворения.

Может быть, потому, что в области действовало ещё немало вооружённых формирований?

Год назад закончилась самая кровавая в истории человечества война, а люди продолжают гибнуть. И какие люди!

Майор Гребенюк, прошедший с боями от Москвы до Берлина, переводчица Ганнуся, сержант Клименко, которого призвали на военную службу уже после Великой Победы. Да разве всех упомнишь?

«Пока жив – буду давить эту бандеровскую сволочь!» – мысленно дал себе клятву подполковник.

Слева мелькнули чьи-то тени.

– Лейтенант Сидорук, ко мне!

– Товарищ…

– Отставить! Возьмите трёх бойцов и обезвредьте группу прорыва.

– Слушаюсь! Макарчук, Скавронский, Белялов – за мной!

Повинуясь приказу, воины покинули засаду и растворились в надвигающейся темноте. В неглубоком овраге остались только Латышев и рядовой Гонта.

Как вдруг…

Глаза солдата как-то странно расширились, он вздрогнул, неуклюже развёл руки, набирая в последний раз полную грудь свежего лесного воздуха, и рухнул на свежую весеннюю траву.

Ещё секунда – и подполковник увидел прямо перед собой блестящие глаза. Совершенно не злые, можно сказать даже – озорные. Всего лишь одно мгновение – а память зафиксировала все мельчайшие детали.

Совсем ещё мальчишка. Лет семнадцать-восемнадцать. Среднего роста, тощий, но жилистый. Ямка на подбородке… Стоп! Да это же Василий. Или Павел. Кто-то из детей Петра Гордыны!

Офицер быстро нащупал в кобуре пистолет, но юноша первым нажал на спуск.

Чекист повалился на бок и застонал…

Расправившись с противником, Василий и Павел рванули в глубь лесной чащи. Хотя в темноте густой смешанный лес повсюду напоминал непроходимые джунгли.

Только к утру парни наконец остановились и смогли перевести дыхание.

Погони не было.

Утомлённые, они легли в маленькую ложбинку, прижались друг к другу и забыли обо всём на свете.

Куда-то вдаль отступили боевые побратимы, сражающиеся за самостийную неньку, отец, получивший в этой борьбе смертельное ранение, рано поседевшая мать, и днём и ночью напрасно выглядывающая своих сыновей на окраине родной деревни с милым сердцу названием Дубки.

Тревожный сон был непродолжительным.

Павел услышал скрип колёс и толкнул в бок Василия:

– Вставай, братику, фура едет…

Тот мигом вскочил на ноги, сладко зевнул, потянулся и начал медленно вертеть головой, намереваясь установить, откуда доносятся звуки. Наконец выбрал нужное направление, резво бросился вперёд прямо через колючие кусты, до крови исцарапавшие ему руки, и чуть ли столкнулся с крестьянским возом, запряжённым одной худосочной лошадёнкой.