Крик совы - Патриция Хайсмит

— Понятно. Но вы действительно давали ему деньги, когда он жил в Нью-Йорке?… Ах так. Давали или одалживали?… Понятно… Ну, — тут его, видно, перебили. — Этого я не знаю, миссис Юрген. Надеюсь, что вам не придется… — и дальше любезным голосом. — Миссис Юрген, у вас будет возможность… — Липпенхольц поднял глаза на полицейских, покачал головой и вздохнул. Закрыв рукой трубку, он проговорил: — О, Боже! Ну и язычок у этой дамочки! Подвешен, что надо! Не остановишь, — потом сказал уже в трубку: — Миссис Юрген, все это очень интересно, но у нас тут неотложные юридические проблемы. Будет лучше, если вы приедете в Риттерсвиль. Хорошо, мы к вам приедем… Нет, сейчас я не могу, но скоро. Нет, не забуду. Можете не сомневаться До свидания, миссис Юрген. — Липпенхольц положил трубку и посмотрел на Грега

— Хорошая же у вас приятельница в Нью-Йорке.

— А что?

— А то, что она говорит, будто давала вам деньги, поскольку вы были на мели, но при одном условии, что вы немедленно вернетесь в Пенсильванию и заявите, что живы и здоровы.

Грег подался вперед.

— Черта с два! Она требовала, чтобы я оставался в Нью-Йорке. Наверно… наверно, она перепугалась, а может, она вас не поняла, не могла она такого сказать.

— Совершенно точно. Она испугалась. Она ведь соучастница и подстрекатель. Впрочем, черт с ней. Ладно, Уинкуп, на этот раз я склонен верить вам. Но она-то утверждает, что вы ей вовсе не друг и что она хотела, чтобы вы вернулись в Пенсильванию.

— Ха! — Грег взмахнул рукой, сигарета вылетела у него из пальцев. — Она хотела, чтобы я оставался в Нью-Йорке как можно дольше. Только Форестер заявился к ней и сказал, что подозревает, будто она знает, где я. Вот тогда-то она и велела мне уехать из Нью-Йорка и дала денег.

— Гм. Она говорит немного по-другому. Считает вас бродягой и бездельником…

— Ах, так? Тот-то она спала со мной, — сказал Грег. — Дважды.

— Спала с вами? Очень интересно. Возможно. Но к делу это не имеет отношения, — Липпенхольц подошел к Грегу, засунул руки в карманы брюк, отчего пиджак у него сзади задрался. — А как вы с мистером Юргеном? Ладите?

— Да, — твердо ответил Грег.

— Ему что, нравится, что вы спите с его женой, а?

Грег несколько секунд молчал, соображая, что на это ответить, а Липпенхольц отвернулся и начал разговаривать с полицейским в штатском. Грега подняли со стула. Полицейские обсуждали, куда его запереть на ночь. Ему разрешили позвонить по телефону, но только кому-нибудь одному, и Грег сначала хотел позвонить Никки, но передумал и решил позвонить родителям. Попросить их наскрести денег и забрать его под залог.

Через двадцать минут Грег уже лежал на узкой жесткой койке в камере. Он был один. В камере было темно, только через забранную решеткой дверь падал косой треугольник света из приемной. Из какой-то другой камеры, может быть, из соседней, раздавался громкий храп, видно там спал пьяный. Грег зарылся лицом в колючее одеяло, в ушах у него звучали голоса родителей, с которыми он только что разговаривал: «Как ты мог? Ну зачем, Грег?» — повторял визгливый голос матери, она разразилась упреками сразу же после первого возгласа облегчения, когда услышала его голос, сразу же после своих первых вопросов: «Как ты, сынок? Ты здоров?» — а потом «Как ты мог? Ну зачем, Грег?» — словно он мог объяснить ей, зачем, по телефону, когда вокруг столько полицейских и все его слышат. Ведь ему даже не разрешили пройти в телефонную кабину, находившуюся тут же. Пришлось говорить по телефону, который стоял на столе у Липпенхольца, по нему тот и разговаривал с Никки. «Не беспокойтесь, мама, у меня тут друзья», — кричал Грег в трубку, а полицейские потешались. Потом с ним говорил отец, и Грег услышал хорошо знакомый, холодный официальный тон, так отец всегда говорил с Грегом, когда тот мальчишкой доводил его до белого каления, а потом, буквально оскалив зубы от ярости, отец брался за ремень. «Я приеду, как только смогу, Грег». Отец, конечно, взбешен, но деньги раздобудет. Узнает, какой залог надо внести, и тут же начнет собирать деньги, наверно, уже сегодня вечером, и соберет, думал Грег, ведь, по представлениям отца, попасть в тюрьму — великий позор! Грег скорчился, впившись зубами в одеяло. Его хозяин Алекс, небось, будет разыгрывать из себя этакого святого. Да пусть они все его отчитывают и поносят, какая разница? Что он, собственно, сделал? За что его засадили в тюрьму? Это же смешно. Если он такой закоренелый преступник, то и Никки не лучше. Не один он во все это замешан. Ничего, Никки его выручит. Он ей нравится, очень нравится, уж в этом Грег не сомневается.

В приемной раздались чьи-то шаги. «Какой-нибудь чертов дежурный топает», — подумал Грег. А может, отец его уже чего-то наскреб и пришел его вызволять? Интересна сколько времени прошло? Он протянул руку к полоске света. Стрелки показывали всего без десяти час.

— Только что я снова беседовал с миссис Юрген, — объявил Липпенхольц, — с вашей приятельницей. Я ей сообщил, что вы говорите, будто у вас с ней роман. Не могу сказать, что ее это привело в восторг.

— Да? А что, она отрицала это?

— Вот именно. И ужасно разозлилась на вас за то, что вы нам сказали. Я специально зашел предупредить вас, что она собирается сюда наведаться.

Грег уставился на Липпенхольца.

— Когда? Сегодня?

— Вот-вот! Себя не помнит от ярости. Я предупредил, что сегодня к вам никого не пустят, но ее это не остановило. Я ведь позвонил ей, чтобы сказать, что рано утром кто-нибудь от нас к ней приедет, а она мне заявляет «Не тратьте зря время, вряд ли я буду дома» или что-то в этом роде. Ну, я ей и ответил: «Спасибо, нам же лучше!» Счастливых снов, Уинкуп, — и Липпенхольц ушел.

Грег стиснул зубы, представив себе, как в приемной раздается голос Никки, как она требует с ним свидания, которого ей, ясное дело, не дадут. Заставят ждать до шести, семи, а то и восьми утра, когда явится отец с деньгами для залога. Ну, тогда им, по крайней мере, удастся поговорить наедине. Он ни за что не станет объясняться с Никки здесь, в полицейском участке, где вся эта полицейская сволочь моментально навострит уши. Грег стянул с себя галстук, бросил на пол и постарался заснуть. Но тут его, как молния, пронзила мысль о Форестере. Он думал о нем и раньше, еще на автобусной станции, но сейчас, в темной камере, мысль о Форестере была вовсе непереносимой, и Грег вертелся с боку на бок на жесткой койке. Ведь Форестер наверняка знает, что он в тюрьме. Вот кто, небось, злорадствует!

Зато он, Грег, дважды переспал с Никки — дважды! Пусть кто-нибудь скажет, что он врет! Да об этом даже Ральф знает, во всяком случае, догадывается. Дважды, и Никки пришла бы к нему еще не раз, останься он в Нью-Йорке. Думая об этом, Грег на минуту испытал торжество. Но тут же настроение его упало. Надо подготовиться, надо подумать, как выиграть это дело. Надо твердить, что первые день-два он был не в себе. А потом, когда очнулся и осознал, что Форестера, наверно, сочли убийцей, побоялся возвращаться домой. Грег решил: нужно играть эту роль, как бы ни обернулось дело. Никки придется поддержать его, сказать, что она ему помогала, как могла. Она же сама говорила, что Форестер заслужил, чтоб его считали убийцей, и еще рассказывала, что он и в самом деле убил человека на охоте. Однажды, когда они охотились, к ним в палатку явился какой-то тип и стал грозить: он-де, задержит их, потому что они настреляли слишком много оленей, и тогда Форестер размозжил ему голову прикладом ружья, а труп зарыл где-то в лесу. Вспоминая, Никки заливалась слезами и объясняла, что боялась кому-нибудь говорить про этот случай, так как Форестер грозился и ее убить, если она проболтается. Грег не знал, сообщать ему об этом полицейским или нет. Он не был до конца уверен, что Никки говорит правду, вот в чем беда, а если приписать Форестеру убийство, которого тот не совершал, Грегу же будет хуже.

25

Никки так и не появилась. А отец Грега приехал в половине седьмого утра не то с чеком, не то с сертификатом на двадцать тысяч долларов для залога; кроме того, он привез старую шерстяную рубашку, черную с зеленым, которую, по его словам, мать отыскала дома, и пару чистых коричневых брюк, они были Грегу великоваты, но он и таким обрадовался и пошел в камеру переодеться. Липпенхольца в участке не было. В общем, жить стало несколько легче.

Отец хранил каменное молчание, даже когда они с Грегом, выйдя из участка на улицу, остались вдвоем. В это воскресное утро город словно вымер, будто все человечество было уничтожено, за исключением, разумеется полицейских дежуривших в участке. Отец не сразу припомнил, где оставил машину. А потом, когда они сели в отцовский старый черный «шевроле» с двумя дверями и проехали с квартал, отец спросил.

— Куда тебя везти, Грег?

— Домой, — ответил Грег. — Куда же еще?

— К нам?

— Ко мне домой, в Хэмберт Корнерз, отец о чем тут спрашивать? Прости меня — нетерпеливо добавил он. — Но я думаю, все ясно. Ясно, что я хочу к себе.