Белая мгла - Абдулла Мурадов

сердцу. А ты всю эту боль носил в себе. Конечно же, переживал, что так нескладно получилось с институтом. И теперь скорее всего винил не столько себя, как тех людей, с которыми якшался. И стыдился односельчан. В свои новые друзья ты выбрал одиночество. Оно не мешало тебе оставаться самим собой и поразмыслить о случившемся. Я считал, что тебе совестно было и перед мамой с Нурли. И, признаться, меня иногда это радовало: "Значит, мой брат не утерял чувство самоконтроля. И самого главного — совести". И дожидался, набравшись терпения, когда ты, перемолов в себе все дурное, встанешь наконец и, подойдя и двери, распахнешь обе створки, щурясь от яркого солнца, глубоко и облегченно вздохнешь. Скажешь весело: "А знаешь, братец Дадели, я ведь не медведь, всю зиму бока отлеживать. Надо и делом заняться…" И перво-наперво выведешь из сарая свой затканный паутиной велосипед, разберешь его, чтобы почистить и смазать автолом, и примешься за починку. А дотом. Тебе виднее, что делать потом.

Как то раз под вечер к нам пришли директор нашей школы Бяшим и Сахетли, приехавший навестить родных. Днем в клуб привезли новый кинофильм; возвращаясь с работы, я видел афишу и собирался пойти. Но теперь я решил остаться дома, чтобы посидеть со взрослыми и послушать, о чем они будут говорить. Правда, я делал вид, что ничуть не прислушиваюсь к вашему разговору, а увлечен всего-навсего книгой, которую положил на колени и листал время от времени. Сам же втайне надеялся, что наконец-то, может быть, прольется свет на твои таинственные похождения. Ведь Сахетли они хорошо известны.

Мама разливала чай. Нурли занимал гостей беседой, стараясь сгладить впечатление от неразговорчивости своего брата. Однако ты немного повеселел и порой даже вставлял в разговор словечко.

И все же затянувшаяся допоздна беседа не оправдала моих надежд. Я не узнал ничего нового о твоей жизни в городе. Бяшим и Сахетли, к моему удивлению, совсем не интересовались этим. Говорили на отвлеченные темы: о школьных делах, о подготовке к посевной. Ты и сам не заметил, как вступил в разговор, оживился, хохотал вместе со всеми. И не видел, как лучились мамины глаза, когда она смотрела на тебя и переводила взгляд, полный значения, на Нурли.

Хотя мне не привелось узнать ничего нового про тебя, мой брат, все равно я не жалел, что не пошел в кино. Вы упоминали в беседе так много интересного, что я, увлекшись, не заметил, как пролетело время. Близилась полночь, когда Бяшим взглянул на ручные часы и спохватился:

— Ба! Мы злоупотребляем гостеприимством хозяев!

Пропустив Сахетли вперед, Бяшим на минутку задержался и, обращаясь к Нурли как к старшему из братьев, сказал будто между прочим:

— Пока суд да дело, давайте устроим Аннама на работу. Если он согласится, я могу взять его в свою школу. Или пусть сам подумает, где хочет работать.

Взглянув на тебя, Бяшим спросил:

— Аннам, а ты что скажешь?

Ты ничего не ответил. Твое молчание все приняли за согласие.

РАЗДУМЬЯ ОДИННАДЦАТОЙ НОЧИ

Ты начал работать в школе. Преподавал физику. Ты, кажется, собирался учить и нас, вечерников. Бяшим обещал тебе, если будешь справляться, через годик дать хорошую характеристику для перехода на заочное отделение института. Тебе следовало похлопотать, чтобы зачли те годы, что ты проучился.

Теперь Нурли уже твердо решил женить тебя. Как говорится, "если усердно плакать, даже из слепых глаз потекут слезы", — ему не пришлось далеко ходить в поисках невесты. Он остановил свой выбор на Айджемал Родители ее ответили: "Поговорите с ней самой. Если согласится, наряжайте ее и забирайте. Лишь бы не против ее воли…"

Я бывал на многих тоях. Однако наш той, поверь, нельзя было даже сравнивать с другими в нашем селе. Нурли постарался. А когда он старается, еще не бывало, чтобы кто-то остался недовольным. По-моему, он устроил такой пир потому, что на сердце у него была двойная радость: младший брат вернулся домой здоровым и целехоньким — это раз, а теперь он еще и женится.

А сам… Про себя Нурли уже не думал. В селении нашем говаривали, что Нурли дал зарок не жениться. Не знаю, верно это или нет. Младшему брату не полагается выспрашивать о таком. А только знал я из разговоров, что мой самый старший брат Нурли любил в былые времена девушку. Красивая, говорят, была, девушка. И тоже любила его. Они мечтали о времени, когда смогут объединить свои сердца. Нурли работал, копил деньги на той. А девушка училась… Но едва она закончила десятый класс, родители ее засватали. Не удалось ей убедить их, что любит другого. Тогда, чтобы успокоить Нурли, она написала ему письмо, что останется верной ему, что бы ни случилось… Они договорились с Нурли уехать вместе. Ночью, когда шумно играли ее свадьбу, она убежала. У реки, в зарослях ее поджидал Нурли. Она была уже на берегу, когда ее стала настигать погоня. И девушка бросилась в ледяные волны Ее спасли, привезли домой, но она уже не встала… И болела недолго… Тогда-то, говорят, наш Нурли и дал обет не жениться, хранить память о той девушке…

А теперь гремела музыка на твоем тое, брат Аннам. Съехались гости из многих окрестных селений. Большинство из них я знал в лицо: где-нибудь да встречались. Однако здесь были и люди, которых я видел впервые. Сахетли верховодил тоем. За это время я его узнал так близко, как, может, не узнал бы за всю жизнь. Для Нурли, для нашего дома в дни подготовки к гою он сделал столько доброго, сколько не могли сделать самые близкие родственники.

В другое время я мог бы подробно рассказать о всех неожиданных, смешных и торжественных минутах тоя. Однако к чему тебе напоминать об этом, когда ты и сам все видел. И, наверное, помнишь. Сейчас я хочу сказать о другом. Чего ты, может быть, не замечал.

Большинство гостей восторгались вами, женихом и невестой, и говорили:

— Тьфу, тьфу, не сглазить бы, хороший той устроил Нурли своему брату! И славную невесту выбрал, молодец! Пусть Аннам и Айджемал пребывают вечно в радости и счастье!

— Хорошая невеста подобна посоху чабана, она украшение дома. — вторили другие. — В ней всегда сокрыто начало большого счастья.

Я ходил между столами: подносил, уносил — помогал Нурли и Сахетли. И порой среди незнакомых людей, оказавшихся невесть как на нашем тое, слышал недобрый шепоток. Особенно пеня обозлило, когда один пьяный верзила с приплюснутым носом и лоснящимися толстыми, как сосиски, губами,