Загадка Белой Леди - Дмитрий Вересов

Мочила слезами рваную рубашку Блумардина, но все так же твердила только одно:

– Я невиновна, святой отец. Я невиновна.

Тогда однажды в неурочный час, когда Блумардина спала крепким сном, отпер дверь зеленый монах и толкнул в ее комнату маркиза Монсорда с глазами ясными, словно фиалки в весеннем лесу.

И долго говорил ей Монсорд о любви, сплетая золотые сети и шелковые силки, долго целовал кончики пальцев, и сдавалось бедное сердце Блумардины, но когда сквозь серую пелену дыма робко просочились первые лучи зари, он увидел, как исхудала несчастная Блумардина, какими серыми стали ее щеки, какими тусклыми косы, и отступил в отвращении, и застучал кулаками в запертую дверь.

А когда он ушел, поняла Блумардина, что больше не нужен ей мудрый корень аконит и никогда уже не потребуется. И впервые не с торжеством, а с сожалением вспомнила черную западную рощу.

В тот же день, впервые после смерти графини Алеччо, снова спустился в ясеневый зал герцог Эудо, и замерли три рыцаря и ясноликая Хадевийк, ибо голова герцога стала белой, как пепел, толстой пеленой покрывавший окрестности замка Массенгаузен.

Герцог Эудо тяжело опустился в высокое кресло.

– Смерть меняет обличья и все же проникает в мой всегда бывший неприступным замок, но тем живее должны вы веселиться и тем пытливей искать ответ на вопрос патриарха священных ведант. Нынче настал срок очередного ответа – готовы ли вы, мои верные рыцари и несравненная Хадевийк?

Растерянно переглянулись Монсорд и Танхельм, опустила ресницы Хадевийк, и жадно впился глазами во всех четверых зеленый монах у камина.

Но тряхнул смятыми от бессонной ночи волосами маркиз Монсорд и, смело подбоченясь, встал перед герцогом.

– Любовь есть желание совершенства, но все в этом мире имеет изъян или до поры до времени таит его в себе. Меркнет блеск глаз, выпадают зубы, секутся кудри… И сама любовь ведет нас к могиле, потому и больше в ней смерти, чем жизни, отравы, чем излечения, и губит она людей вернее, чем меч и стрела, клыки хищника и мор.

Прикрыл глаза ладонью герцог Эудо и тихо покачал серебряной головой, но досадой и яростью вспыхнули глаза отца Лоско, ибо понял он по речам маркиза Монсорда, что ничего не добился тот от заточенной Блумардины.

И той же ночью, войдя к пленнице, зеленый монах сказал:

– Во всем мне на исповеди признался маркиз Монсорд, и грех твой увеличился вдвое, нечестивая развратная Блумардина. И кара твоя будет тяжелей вдвойне, если не покаешься мне во всем.

Но она стиснула исхудавшие руки и по-прежнему повторила сухими губами:

– Святой отец, я невиновна, невиновна.

А еще через ночь монах втолкнул в отдаленные покои со сгнившей соломой ясноглазую Хадевийк. Неслышно опустилась она на колени пред жалким ложем изможденной затворницы и провела рукой по грязным кудрям, потерявшим свой золотой блеск.

– Неужели Господь смилостивился и послал тебя мне? – прошептала Блумардина, давно потерявшая сон и спутавшая день и ночь.

– Увы, добрая сестра моя, я здесь по приказу отца Лоско, ибо нет такой силы, чтобы могла отказать всемогущему Ордену иезуитов.

– Что же он хочет от тебя, мужественная Хадевийк?

– Губы мои отказываются осквернить их той мерзостью, что требовал он в своем намерении добиться твоего признания и предать тебя в руки священной инквизиции. Но я знаю, что ты была и остаешься самой чистой, самой разумной, самой добродетельной дочерью Ингардии, а потому я скажу отцу Лоско, будто исполнила его требование и провела с тобой ночь в недозволенных ласках, но вместо этого я дам тебе вот что… – Страшная судорога исказила заострившееся лицо Блумардины, ибо на розовой ладони Хадевийк черным глазом сверкнул обсидиан в серебряном кольце Метхильды. – В то утро, когда верный Шарло принес то, что осталось от нашей бедной сестры, в суматохе кольцо соскользнуло со съежившегося пальца и закатилось под край моего платья. Делая вид, будто отцепляю соломинку от подола, я зажала кольцо в руке и, принеся к себе, спрятала.

– Но чем может помочь мне это кольцо? И разве, обнаружив его у меня, отец Лоско не обвинит меня еще и в убийстве юной Метхильды?

– Не знаю, сестра моя, не знаю. Зато все знают, что Метхильда была дочерью великого мага Атбу и сама знала немало. Может быть, и ее кольцо откроет тебе что-нибудь важное для твоего спасения – а больше мне нечем тебе помочь. Прощай, бедная сестра моя, возможно, мы видимся с тобою в последний раз.

С этими словами поднялась с колен благородная Хадевийк, поцеловала Блумардину в серые губы и ушла, оставив после себя запах лаванды и кольцо погибшей Метхильды.

А когда на следующий день герцог Эудо потребовал к себе отца Лоско, дабы получить от него обычный подробный отчет о девице Блумардине, обвинявшейся в убийстве и блуде, глашатай, юный Марджиотт сообщил, что зеленый монах найден у себя мертвым. И что члены его сведены судорогой, грудь расцарапана, а крест на груди изгрызен.

Рисковать доктор Робертс больше не мог. Чудес на свете не бывает, и в третий раз убийца точно не промахнется. Да и этих двух смертей для его пансиона уже куда более чем достаточно.

Как же он не подумал, переселяя миссис Хайден в новый коттедж, что вокруг здания столько густых кустов, в которых может спокойно спрятаться не один и даже не два человека. Однако теперь он использует этот недостаток в своих интересах.

Робертс еще раз проверил свой верный старенький кольт, подаренный ему отцом еще в юности, спрятал за пазуху и осторожно выглянул в окно. Дикие рябины недовольно шептались о чем-то в быстро наступающей темноте. Однако полной темноты не следует дожидаться, надо оказаться на месте раньше. Больше рисковать невозможно.

«Это произойдет непременно сегодня, – жужжало в мозгу у Робертса. – Я сам спровоцировал это, объявив, что завтра утром проведу эвакуацию пациентов из клиники, чтобы обезопасить их до окончания следствия. И если я сегодня провороню убийцу, то Барин спустит с меня шкуру… и будет прав, черт возьми!»

Робертс включил таймер, который должен будет ровно в одиннадцать, когда он обычно ложился спать, выключить в его особнячке электричество. Еще раз проверил, на месте ли пистолет. И… неожиданно даже для самого себя приложил ко лбу, плечам и груди сведенные вместе средний и указательный пальцы. Затем осторожно вышел через дверь не приемной, а собственной квартиры, и обходным путем, рядом с дорожкой, поднялся на вторую террасу, а уже оттуда, скрываясь в тени кустов, вдоль стены направился к «Кюминону» миссис Хайден. Он не доверял больше ни электронным, ни прочим сторожам.

Приблизившись к коттеджу никем не замеченным, Робертс укрылся в кустах с левой стороны от него. С этой позиции ему были прекрасно видны передняя и задняя части дома. Таким образом, он сразу же взял под контроль и вход, и окно спальни. Не видна ему была только правая стена особняка, но там не было окон, а потому и наблюдать за ней не было особой необходимости. Доктор достал пистолет, решив стрелять сразу же, как только увидит приближающегося противника, и не играть ни в какие детективы, дабы не оставлять врагу никаких шансов. Поэтому он даже сразу взвел курок и стал внимательно наблюдать и слушать, оставаясь в полной неподвижности.

Было неправдоподобно тихо, не раздавались шаги гуляющих, не лаял Кадош, не насвистывал Жак, и в этой тишине Робертс почти с удивлением услышал нежный хрустальный звук поющей далеко внизу воды. «Суровый Хал-Чушкун», – всплыло в памяти Робертса давно забытое название, и он невольно улыбнулся, как улыбается человек воспоминаниям о своей давно минувшей юности. И ждать стало легче.

Через пятнадцать минут опасения его получили вполне реальное воплощение: у «Кюминона» появился человек, и Робертс даже перестал дышать от неожиданности. Во-первых, потому, что человек этот явно был Виктором Вилльерсом, а во-вторых, потому, что он остановился, не доходя до коттеджа.

«Не дам ступить ему даже на порог», – с решительной яростью подумал Робертс, однако продолжавший несколько мгновений стоять, словно в нерешительности, и, оставаясь тоже в тени, Виктор вдруг исчез на противоположной от доктора стороне коттеджа.

«Черт! – мысленно выругался Робертс. – Его следовало задержать и арестовать уже за одно то, что он нарушил запрет и вышел без разрешения. А этот инспектор предложил мне днем не трогать его, да еще и сделать вид, будто мы ничего не знаем о его отлучке. Дескать, лучше возьмем с поличным. На что надеется эта чертова полиция? А я-то, собственно, чего растерялся? Надо было арестовать его. Если убийца он… а, кстати, где же сам этот чертов капитан?» – холодком пронзила доктора ужасная мысль.