Господин следователь 13 - Евгений Васильевич Шалашов

— окультурить. А еще Флетчер, не утверждая ничего напрямую, вносит в умы просвещенных англичан червь сомнения — а правильная ли вера у московитов? А если вера неправильна, то стоит ли их считать христианами? Отсюда посыл — а является ли грехом убийство того, кто не христианин, и у кого нет души?

А Флетчер-то что у нас делал? А, точно, пытался уговорить царя дать англичанам беспошлинную торговлю. Губа не дура. Но получил отлуп, обиделся.

При ком из царей Флетчер приезжал? Нет, не при Иване Грозном, а позже. При Федоре Иоанновиче или при Годунове? Значит, царя указывать не стану, укажу нейтрально — мол, русское правительство не пошло на уступки.

Но нужен художественный рассказ. Что-то такое, жалостливое. О, а ведь во времена Шекспира излюбленной забавой англичан была травля медведя. А медведей они завозили из России.

Допустим, назвать рассказик «Короткая жизнь Михаила Потаповича». Мамку-медведицу убили охотники, подняв ее из берлоги, где она спала вместе с двумя медвежатами. Одного тоже убили, а второго забрал себе сердобольный Андрон. Над охотником смеялись, но не слишком, потому что мужик был крут на руку. Андрон поселил «найденыша» в хлеву, от попреков жены только отмахивался.

Медвежонок рос, постепенно превращаясь в подростка. Что с ним делать дальше, помор не знал. И в лес отпускать жалко — не выживет, а дома держать — жрет много, соседи жаловались воеводе на то, что от медвежьего рева коровы доиться не хотят, а куры яйца перестали нести.

Но однажды английские купцы увидели зверя, убедили хозяина продать его за хорошие деньги — за ефимок! Андрон бы не согласился, но англичане сказали, что «рюски мишка» будет отправлен к королеве Елизавете, которая давно просит привезти диковинного зверя. И станет медведь жить-поживать до старости, на казенном коште. Но все закончилось плохо. Медведь, привыкший к людям, был затравлен собаками.

Нет, такой рассказ я писать не стану. В реальности, добрый охотник, скорее всего, пропил бы медведя, и был бы рад, что от него отделался.

Ограничусь научно-популярным текстом. Если читатели захотят проверить — пожалуйста.

Я еще не закончил свою писанину, как услышал шум. Вон, легкие шажочки Лены, звонкие Ани.

— Ваня, а мы тебе подарок привезли, — сообщила Анька с порога.

— Подарок?

— Тебе понравится, — заулыбалась Леночка. — Аня у Израиля Янкелевича подушечку для иголок для тебя присмотрела. Он, наверняка, сопротивлялся, но продал.

— Еще бы не продать за пять рублей! — вступила в разговор Анн. — За такие деньги можно часы золотые купить.

— Подушечку для иголок? — переспросил я. И к чему она мне? И что за подушечка за пять рублей?

— Вот, смотри!

Анька гордо поставила на письменный стол… серебряную козочку, запряженную в перламутровую повозку с серебряными же колесами. А на спине у козы, наподобие седла пристроена подушечка для иголок.

— Ух ты! — в восхищении протянул я, хватая серебряную козлушку и любуясь ею. — Красота-то какая!

— Ваня, можешь за это Анечку поцеловать, — разрешила Леночка, но уточнила: — В щечку!

— А я кроме щечки себя никому не позволю целовать, — хмыкнула довольная Анька, подставляя под поцелуй мордашку. Сообщила: — Эх, как приятно было с хорошим человеком поговорить! Израиль Янкелевич — ну, очень толковый дядька. Давненько я так душу не отводила.

Поцеловав сестричку, спросил:

— А сколько он первоначально просил? Рублей пятнадцать?

— Нет, просил он двадцать, а я ему два рубля предлагала. Сошлись, как видишь, почти посередине.

— Батюшка в обморок не упал? — поинтересовался я.

— Нешто я дура? Я Александра Ивановича, как с него мерку сняли, к дамам отправила — пусть помогает маменьке с Леной ткань выбирать, а уж сама с Израилем Янкелевичем и поговорила.

— Аня, ты же могла бы двадцать рублей отдать, — заметила Леночка.

— Могла бы, только это неинтересно. Понимаю, что барышням торговаться неприлично, я теперь и не торгуюсь, но как же хочется! А я хоть душу немножечко отвела. Считай — в отпуске побывала.

[1] Фамилия Ченслора может быть написана и как Ченслер. Автор использовал не оригинальную литературу, а книгу «Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке», изданную в 1937 году.

Глава 19

Ватсон, но не доктор

Это только в Череповце начальство стучалось, прежде чем открыть дверь в кабинет подчиненного. Здесь же стучат лишь курьеры, канцеляристы, да еще те, кого я вызывал на допрос.

Вот и сейчас, дверь открылась и ко мне ввалился мой непосредственный начальник — товарищ окружного прокурора Бобрищев-Пушкин. Он мне как раз и нужен. Хотел к нему сам зайти, посоветоваться, и дать кое-какие бумаги на подпись. Только я открыл рот, чтобы сказать что-то вроде о звере, что бежит на ловца, но тут же его закрыл, потому что коллежский советник явился не один, а со спутником. Судя по партикулярному платью, не из судейской братии, а человек посторонний. Лет так, пятидесяти, может и помоложе, но борода возраста прибавляет. Но кто у нас нынче не бородатый? Пожалуй, только я.

— Иван Александрович, доброго вам утречка, — проворковал Бобрищев-Пушкин. Пожав мне руку, кивнул на своего спутника: — С вами давно желает познакомиться мой старинный друг — он, кстати, известный литератор и журналист. Не обессудьте, что я не договорился с вами заранее, просто он был неподалеку, заглянул ко мне по старой памяти, а я и решил, что лучше к вам сразу зайти. Вы у нас человек занятой, всегда в делах, трудно на месте поймать.

— Александр Михайлович, если меня нет на месте, то я где-то по служебным делам, — возмутился я. — И вам я всегда докладываю — куда пошел.

— Знаю-знаю, — перебил меня товарищ прокурора. — Я же вам не в упрек. Вы человек дисциплинированный, инструкции чтите. Вижу, что сразу бумаги свои попрятали…

Бумаги я никуда не прятал. Просто, при появлении в кабинете посторонних людей, автоматически закрыл том дела, положил его «лицом» вниз, а свои листы отодвинул подальше, придавив пресс-папье. Оправдываться не стал. Незачем кому-то читать служебные бумаги. А если товарищу прокурора что-то нужно — извольте, выдам.

Начальник придираться не стал.

— Ну, Иван Александрович, знакомьтесь.

— Ватсон, — представился литератор и журналист, протягивая мне руку.

— Простите? — слегка оторопел я. — Ватсон?

Оторопеешь тут. Может, ожил литературный персонаж и пришел требовать объяснения — что за Кузякин такой?

— Именно так. Ватсон Эрнест Карлович.

— Очень приятно, — поклонился я. — Чернавский Иван Александрович.

Чтобы как-то «заполировать» удивление, сказал:

— Эрнест Карлович, а я не мог встречать ваше имя в журнале «Вестник Европы»?

«Вестник Европы» я и читал-то всего пару раз, но имени Ватсона не