Под мраморным небом - Джон Шорс

личной охраной, и прокладывать потайной ход. По завершении работ им было обещано, что они умрут легкой смертью, а их семьи будут помилованы.

– Так и случилось?

– Почти год они прокладывали потайной ход. Когда туннель был готов, их казнили. И тайна умерла вместе с ними. Дед сообщил этот секрет моему отцу, тот – мне. – Отец улыбнулся. – Я же сказал об этом только двум женщинам. Сначала Мумтаз-Махал и вот теперь – тебе.

– А Даре?

– Пусть сначала докажет, что он достоин знать эту тайну.

Тот шкаф я видела много раз, но мне и в голову не приходило, что за ним есть потайной коридор.

– Твое доверие, отец, для меня большая честь. Только я не понимаю, как мне это может помочь.

– А ты подумай, дитя, прежде чем рот открывать. Лучше самой ответить на вопрос, чем демонстрировать свое невежество даже тому, кто тебя любит.

Я стала размышлять, кусая ногти, как это иногда делала, когда волновалась.

– Значит, тот дом принадлежит тебе? – Отец кивнул, и я продолжала: – Если Иса, допустим, купит у тебя этот дом, мы могли бы время от времени там встречаться?

Отец изобразил удивление, хотя в глазах его блестел озорной огонек:

– Занятная мысль. Если ты переселишься в комнату матери и у тебя будут ключи от ее шкафов, по идее, ты сможешь пробираться в тот дом.

Я подскочила к отцу, руками обняла его за шею, стала целовать его в щеки. Его седая борода щекотала мой подбородок.

– Когда я могу занять комнату мамы? – осведомилась я.

– Да хоть сейчас, – ответил отец, усмехаясь над моей восторженностью. – Но чтобы не вызвать подозрений, пусть Иса купит тот дом через несколько недель. Подождешь?

– Конечно! А пока мы будем стараться скрыть свою любовь.

– Вы уж постарайтесь. Иначе, дитя мое, Кхондамир снесет Исе голову. Даже император не может помешать мести оскорбленного мужа.

– Я люблю тебя, – с большой искренностью произнесла я. – Я стольким тебе обязана, но никогда не смогу отплатить тебе за твою доброту.

– Разве ирис, – сказал отец, поглаживая цветок на стене, – стремится отблагодарить солнце, давшее ему жизнь? Его красота уже сама по себе благодарность, ибо солнце каждый день может любоваться своим творением.

Я улыбнулась: отец все время пытался говорить стихами.

– Ты выражаешься все поэтичнее, – заметила я.

– В самом деле? – с притворным удивлением сказал отец.

Я опять его поцеловала:

– Пойдем отсюда, отец. У нас еще много дел.

– Несомненно. Однако прежде, чем мы покинем этот оазис, сотри-ка счастливую улыбку со своего лица и веди себя так, будто я тебя отругал.

Прикусив губу, чтобы не дать выплеснуться своему счастью, я следом за ним пошла к выходу. На улице Иса, стоя в окружении рабочих и животных, руководил работами по возведению купола. Когда я увидела Ису, он опять напомнил мне орла. В четких чертах лица – напряженная сосредоточенность. Казалось, он вот-вот воспарит над куполом, чтобы сверху надзирать за ходом строительства.

Мне хотелось смотреть и смотреть на Ису, но я устремила взгляд вперед и последовала за отцом. Меня переполняла любовь к нему, потому что таких людей, как мой отец, очень мало на нашей земле.

* * *

НЕДЕЛЕЙ позже, после того как отец передал Кхондамиру мешочек с драгоценными камнями, я без лишнего шума перебралась в покои мамы. Я была принцессой, но пожитков у меня было удивительно мало. Тем не менее Низам перенес мои халаты, накидки, украшения и книги в мое новое жилище и помог мне разобрать вещи. Мне было странно находиться в облицованной мрамором комнате с ажурными каменными решетками на окнах, так как большая часть одежды мамы и прочие ее принадлежности все еще были здесь. Пол покрывал кашемировый ковер с рисунком, изображающим то ли рассвет, то ли закат. На ковре лежали шелковые подушки и свернутые одеяла из пашмины. На стенах висели живописные полотна в золотых рамах; на картинах были запечатлены отец, восседающий на Павлиньем троне, Красный форт и букеты маленьких роз. В воздухе ощущался аромат любимых маминых духов, хотя, возможно, у меня просто разыгралось воображение. После ухода Низама я примерила несколько из ее самых дорогих нарядов. Они были мне в самый раз. Я до сих пор ужасно тосковала по маме, но ее комната, прикосновение к моему телу ее одежды вселяли в меня покой.

Отец сообщил мне, что в мамином письменном столе есть ящик с двойным дном. Заперев дверь, я быстро нашла этот ящик и открыла потайное отделение. Думала, что найду там только ключ, но увидела несколько предметов. На самом верху аккуратной стопки лежали несколько стихотворений, написанных отцом. Я не стала их читать. Под пожелтевшей бумагой находились вещи, напоминавшие о нашем детстве. Первые детские тапочки, рисунки слонов, перетянутая лентой прядь моих волос. Я вздохнула, глядя на эти сокровища. И улыбнулась, когда мои пальцы коснулись глиняной курильницы, которую я некогда слепила для мамы. В детстве я была начисто лишена каких-либо творческих способностей, да и сегодня ничем особенным в этом смысле похвастать не могла. Поэтому курильница получилась настолько бесформенной, что ее можно было принять и за жабу, и за черепаху.

Смахнув слезу, я прошептала «спасибо», благодарная маме за то, что она хранила эти сокровища в своем тайнике. Перебирая содержимое ящика, я нашла ржавый ключ. Я не стала его трогать и закрыла потайное отделение и задвинула ящик. Продолжая наводить порядок в своей комнате, я думала о маме, надеясь, что она сверху за мной наблюдает. Я была уверена, что она не была бы против того, чтобы я использовала потайной туннель для встреч с Исой.

Дни шли. Ожидание было невыносимо, но я заставляла себя сохранять терпение. Старалась работать как можно дальше от того места, где находился Иса, так как, когда я рассказала ему про план отца, он от волнения чуть из штанов не выпрыгнул. Ему еще труднее, чем мне, удавалось скрывать свою любовь, поэтому я избегала его. Только от отца я узнала, что мой возлюбленный наконец-таки купил его дом.

Я нещадно нагружала работой своих людей, но они на меня не злились, ведь я обращалась с ними хорошо и награждала по справедливости. И Аллах улыбался мне: за целый месяц погиб только один из моих рабочих. Беднягу раздавила каменная плита. Он был индус, поэтому его тело не предали земле, как хоронят мусульман, а сожгли.

Мне не верилось, что наступит день, когда