Приходи в полночь - Сюзанна Форстер

Толпа снова забеспокоилась. Завертелись головы. Раздались крики:

– Мистер Саттерфилд! Сюда!

Ник увидел, как его адвоката грубо подхватили два репортера. Интересно, что Саттерфилд и окружной прокурор вращаются в одних кругах, подумал Ник. Интересно, но не удивительно.

Микрофоны, как крылатые ракеты, нацелились на адвоката защиты.

– Окружной прокурор говорит, что у него уже готово дело на Монтеру, – остается только открыть и закрыть. Ваши комментарии?

Алек Саттерфилд внимательно рассмотрел бледные лунки своих ухоженных ногтей, прежде чем ответить журналистам. Это была тактика проволочек, которая позволяла справиться с большей частью неудобных вопросов. Своим спокойствием в гуще хаоса он внушал всем суеверный ужас, и казалось, родился в этом черном костюме и с этими вьющимися черными волосами, причем каждый волосок находился на своем месте.

Ник пожалел, что этот человек и наполовину не так хорош, как кажется.

– При всем моем уважении к стороне обвинения, – заговорил Саттерфилд, – я видел боеприпасы прокурора, и он бьет мимо. Его улики косвенны, его свидетель находится на испытательном сроке за вождение в нетрезвом виде. Я не волнуюсь. Я готов к схватке.

Ник поднял голову. Саттерфилд явно радовался возможности покрасоваться – и напасть на прокурора. По мнению Ника, это был самый никудышный подход, стратегия хватания за соломинку, когда у тебя нет хорошей защиты. Если твои улики не выдерживают критики, охаивай улики противника. Если твои свидетели были пьяны, бросай бутылки.

План этот Нику не нравился, но по крайней мере им пока удавалось продолжать игру. Он потер пальцем край кружки, уловил запах кофе и удивился – чем бармен разбавляет это пойло? Растворителем?

– Почему вас называют вампиром, мистер Саттерфилд? – спросил кто то.

Ник поднял взгляд вовремя, чтобы увидеть, как глаза Саттерфилда зловеще блеснули.

– Вам следовало бы спросить об этом мистера Рида. Он уже сталкивался со мной. Мой клиент невиновен, и только это имеет значение. Мы докажем это без тени сомнения.

Бестелесная улыбка Саттерфилда еще оставалась, подобно призраку, на экране, когда поверх нее возникло лицо Ника. Это был кусок видеозаписи, сделанной в ночь, когда его арестовали. Ник сидел в полицейской машине, глядя в окно, и камера снимала крупным планом его лицо. Глаза отливали металлом, пылая яростью на весь мир. Волосы закрывали лицо, словно темная вздувшаяся река.

– Боже!

Это слово вырвалось у не поверившего своим глазам Ника. Прищурившись, он смотрел на себя как посторонний, как случайный прохожий, оказавшийся рядом с местом происшествия. Это существо на экране жило какой то своей внутренней и пугающей жизнью. Даже по настоящему дурные люди редко считают себя такими. Чарли Мэнсон не считал себя чудовищем, и, разумеется, Ник никогда не думал о себе подобным образом. Но в это мгновение он увидел зло. Он увидел чудовище – как и все остальные, кто смотрел эту запись. Если этот кусок будут показывать часто, он – покойник. На присяжных рассчитывать не придется.

По счастью, никто из дюжины завсегдатаев бара не обращал внимания ни на телевизор, ни на их обреченного соседа, обнаружил Ник, оглядевшись. В таверне «Гоут Хилл» его никто не знал, поэтому он и болтался тут, вместо того чтобы идти домой. С тех пор как папарацци узнали, где он живет, его студия в Колдуотер Кэньон была похожа на военный лагерь.

Он сделал глоток ядовитого кофе и усилием воли заставил себя проглотить его. Напиток был мерзким, в таком же настроении пребывал и он сам. У проклятого мало причин быть очаровательным. И еще меньше – быть очарованным. Живешь как собака, а потом подыхаешь, согласно изречению на стене. Но если он действительно должен умереть, сначала он должен кое что сделать. Он никогда не купался в море нагишом и никогда не ел гранатов. Черт, хотя бы раз, но должен же он встретить рассвет! – Волна тоски захлестнула его, мешая дышать. Боже милосердный, сколько же всего он хочет сделать! Он хочет пробежать марафон и петь оперные арии, принимая душ. Так, разные глупости. Но одно желание доминировало. Прежде чем умереть, он хотел похитить сердце одной женщины. Ее сердце. Ли.

Кто то нажал кнопку музыкального автомата, и заиграла пластинка. Это была песня восьмидесятых годов, слушая ее, он всегда думал о женщине, которую преследует возлюбленный. Мужчина клялся следить за каждым движением, за каждым вздохом. «За каждым сердцем, которое ты разобьешь, – подумал Ник, перефразируя текст. – Я буду там, наблюдая за тобой».

Она подумала, что он говорил о ком то другом. Может, и так. Может, для него она была скорее фантазией, чем реальностью: Белоснежка, Золушка, Клаудиа Шиффер – все заключены в одной. Но именно волосы Ли струились меж его пальцев шелковым потоком. И это вкус Ли он все еще чувствовал на своих губах. Она была кофе с запахом макадамии и сладкой женщиной для секса. Его мучило сознание того, что он никогда не познает удовольствия держать ее, обнаженную, в своих объятиях. Что он никогда не почувствует, как ее красивые ноги обхватывают его, как ее тело сливается с его телом.

Он сидел, опустив голову, и вдруг по движению рядом с ним понял, что на соседний табурет кто то опустился. Не глядя, он также понял, что это женщина. По ее запаху, по шуршанию одежды, по стуку задевших стойку бара ногтей. По крайней мере в этом змея его не подводила. Он по прежнему сохранял способность все воспринимать необыкновенно остро, когда дело касалось противоположного пола. Женщин он ощущал шестым чувством. Он впитывал их присутствие, словно они были сделаны из чего то воздушного, а не из плоти, он улавливал их заинтересованность и сочувствие, откликаясь скорее интуицией, чем разумом.

А эту женщину он к тому же знал. Опознавательных знаков было много, включая духи – масло розовой герани. Он сам их для нее выбрал. Но не аромат убедил его окончательно. А то, что она еще не заговорила. И еще важнее – не дотронулась до него. Она знала, как он реагирует, если кто то подходит к нему сзади и прикасается без предупреждения. Она знала, на что способно это чудовище.

Она ждала, пока он сам обратится к ней, и это подсказало ему, что соседка по стойке бара оказалась здесь не случайно.

Первое, что пришло ему в голову, когда он повернулся к ней, что она изменила цвет волос. Потом он понял, что это освещение сделало ее рыжие волосы темными.

– Мне показалось, мы договорились не делать этого, Пола, – сказал он.

Она печально улыбнулась:

– Мне надо было увидеть тебя, Ник. Чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

– Убедилась?

– Нет, выглядишь ты плохо.

Пола Купер легко дотронулась до его волос, осторожно убирая их со лба. На ее лице отразились бесконечная нежность, открытая беззащитность и чисто женский расчет. Он знал: она сделает все, что угодно, лишь бы спасти его, все, что в ее силах. Он понимал: она не собирается выполнять их соглашение и держаться от него подальше. Она пересечет линию, которую он провел. Она уже сделала это бесчисленными способами, и это означало только одно – доверять ей нельзя.