День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

А может, и не успокоил, кто ее знает, может, напротив, разбередил только. Смолчала Марфа, стихла и виду не подала, каково ей. В тишине тогда и сон их застиг, от разговора увел. Утром потом слышал, о чем-то шушукались с дочкой, а вечером обе будто отяжелели под тайной какой-то, под сговором, что ли — поди пойми этих скрытниц, сами-то не говорят. Ясно видел только, изменились обе после того разговора… И вот хоть и видел, что из-за него все, хоть и давил в себе это желание на Верку смотреть, чувствовал страх какой-то, робость, опасность даже, а все равно не мог — тянуло, так и подмывало взглянуть. Лицо ее, и плечи, и колени крал, а потом, спохватившись, воровато, как шкодник мелкий, бессмысленно по стенам глазами водил. И опять смотрел, и опять убегал глазами. Понимал: нельзя так, и, когда не мог удержаться, злился и гнал себя уходить, в одиночестве сбить с себя это, опомниться.

Котлету с пюре съели, компот выпили. Марфа с девочками шутливый разговор завела про мальчиков, какие у них нынче кавалеры плевые. Веселее, вольнее сделалось. Однако хоккей по телевизору кончился, закрутился в обруче известий шар земной — «Международная панорама» началась, и девчонки отвлеклись, перестали Марфу слушать. Соков потянулся выключить, но Верка сказала, не надо, дядя Потап.

— Политику-то вам зачем?

— Ты не понимаешь, — сказала Верка. — Там людей показывают, улицы.

— Шмутки, что ли?

— Как одеты, дядя Потап, как одежду носят. А не шмутки.

— Что тут разглядишь? Толпа, бегут все.

— Мы увидим, — сказала Оля.

— Верунь, — сказала Марфа, вставая из-за стола. — Тебе посуду мыть.

— Ой, ма… А ты?

— Вот, опять я. Нет, я мыться пошла. Вы с Ольгой на пару. В четверо рук мигом справитесь.

— Мы потом, ма, ладно? Посмотреть хочется.

— Потом у вас цирк, «В мире животных», «Клуб», и пойдет, знаю вас, не оттащишь. А посуда грязная стоять будет, тараканы пойдут.

— Ну, ма, — капризно затопала ножками Верка.

— Поднимайтесь, поднимайтесь.

— Всегда так. На самом интересном месте, — обиделась Верка. — Пошли, Оль? Пока он, — показала на обозревателя на экране, — разговаривает.

— Фартук мне дашь?

— Даст, даст, — сказала Марфа.

Девочки отодвинули стулья и, сколько посуды в руках взять могли, на кухню понесли.

— Ну, и я тогда, — сказал Соков. — Покурю и спать лягу. Разморило что-то.

— В комнате курить будешь? — осудила Марфа. — Ты же обещал.

— Разреши ради праздника. Я проветрю потом.

— Проветришь. Табачище этот так в стены въедается, никакими силами не выгонишь.

— Не ворчи. Сегодня хороший день был.

— И правда, — Марфа, вспомнив, оттаяла; подошла, склонилась, обняла мужа. — Прости меня, дуру. Делай, как знаешь. Мне тоже искупаться надо.

Потап ее за шею пригнул. Нашел губы, накрыл своими.

Оля за посудой из кухни пришла. Рассмеялась, увидев целующихся, и ни с чем назад убежала.

— Ну, иди спи. Постелить тебе или так ляжешь?

— Да так.

— Милый ты мой, родной, — зашептала Марфа. — Не могу без тебя, Потапушка. Умру.

— Умрет она, — довольно улыбался Потап.

Ласково отнял ее от себя — ступай, мол.

В спальне Соков дверь за собой прикрыл, закурил и, не раздеваясь, только шлепанцы скинув, на кровать прилег.

Лежал, дым пускал, на потолке пятна разглядывал, в блюдце на ощупь пепел стряхивал.

Все Верку перед собой видел.

Придавил остаток от сигареты, к стене отвернулся и глаза закрыл, чтобы уснуть, прогнать Верку, не думать, не видеть.

Не отпускала. И в дреме близко была, и во сне.

В луга водила, в леса, когда спал. В речке вместе купались. Куда-то в поезде ехали. А потом из какого-то страшного большого огня спасались…

— …дядя Потап, дядя Потап.

Очнулся.

Верка стоит, лицо ее наклоненное — будто из того же дикого, больно-страшного сна.

Нет, догадался — будит.

— Мы на танцы, в клуб. Мама к Ветлугиным ушла, у тети Пани приступ опять, Соня прибегала, просила помочь. Ты один остаешься.

— Вечер уже?

— Ага. Тебя запирать?

— Не надо. Я встану сейчас.

— Ну, пока.

— Ладно, ступайте. Спасибо, что разбудила. А то ночью бы мучался.

— И я так подумала.

— Правильно.

— Умойся… Смешной ты все-таки.

И ушла вместе с Ольгой.

Соков сел на кровати, ноги свесив. Потряс головой, словно отгоняя то, что во сне нажил.

Встал. На кухне чаю холодного сглотнул. Лицо сполоснул. И закурил.

Вернулся, телевизор включил. Но и минуты не посмотрел — выщелкнул. Послонялся еще по квартире, пока сигарета не кончилась, и — в прихожую, одеваться.

5

Сначала ДК с тылу обошел, от окна к окну, держась вплотную к дугообразной спине его. Ладони ребром на оконные стекла ставил, козырьком сверх-обок лица, знакомых выглядывая.

Свет яркий внутри, молодежи много, вырядились все. Парни у подоконников жмутся, курят втихаря. Заслоняют. Стучал им пальцем, чтоб отошли — бесполезно.

Раз показалось, будто Верка мелькнула. Заспешил вдогон к другому окну, да ненароком в лужу наступил, черпанул опять обоими башмаками. Пока чертыхался да стряхивался, Верка (если это она была) убежала давно.

Вышел к фасаду освещенному, в колоннах обтертых, засаленных. Тут парни подвыпившие паслись, кучками. Курили-рядили свое.

Внутрь заглянул, в прихожую, где кассы. В дверях контролером сегодня Федулов Иван стоял. Он еще с лета Сокову за батарею отопительную задолжал. Увидел, завилял хвостом.

— Ты чего, Потап? Здорово.

— Здорово, — Соков в проем кепку сунул.

— На молодежь глянуть?

— Да нет.

— А то иди, задаром пущу.

— Я и заплатить могу. Не бедствуем.

— Зря-то зачем? Все экономия.

— Полтинник твой, что ли?

— А что? Уже не деньги?

— Да деньги. Я не о том.

— А я о том. Если стоять буду, всегда пущу. Понял? Хочешь концерт, хочешь танцы.

— Не охотник я, Иван, — Соков недовольно поморщился, не любил он этого мелкого торгашества. — Моя-то здесь?

— Меньшая?

— Ну.

— Тут. С Гусевым-старшим.

— С Максимом, стало быть.

— С им.

— Ну, пусти, если разрешаешь. Обогреюсь хоть, обсохну. Вон опять черпанул, — и на ботинки кивнул.

— Сыро теперь, топко. Да… Раздеваться-то станешь? А то в зал так нельзя, заругают, — Федулов, как уговор сладил, заискивающий свой тон переменил на привычный (когда на этом месте стоял) — тупо начальственный, строгий.

— Минутку постою, погляжу.

— Народ идет, отходи. На работе я.

— Да вкалывай, разве я мешаю?

Соков на вешалку пальто сдал и кепку, номерок в карман спрятал, и по стеночке, глаз не поднимая, в туалет.

Накурено в мужской комнате было, серо-сизый дым стоймя, не шевелясь, плотно стоял. Бурлила прыщавая мелкота — делово, как порядочные, бормотуху делили, пили, откашливаясь. В зале, где танцы, их из угла не вытянешь, от колонны не оторвешь, трусы-скромники, а тут герои, ядри их, грудь колесом, с гонором — друг перед другом.