День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

— Ладно, дед. Надоело мне куковать с тобой. Я тебя понял. Последний раз спрашиваю: сойдешь? По-хорошему?

— Не сойду.

— Крепко подумал?

— Нечего мне думать.

— Ну, гляди тогда. Гляди.

Брезгливо, едко полоснув Пшенова взглядом, Ердяков отвернулся и пошел к экскаватору. Поднялся в кабину, включил двигатель.

— Ща. Затрусишь у меня отсюда. Захромаешь. Шляпу держи. И портки, смотри, не потеряй. Ща.

Опустил ковш к ногам Пшенова и начал медленно надвигать, угрожая столкнуть старика. Тот, взявшись руками за зубья ковша, пятился. Палка ему мешала, он не знал, куда ее деть. Споткнулся, сел на кучу обломков.

— Вставай, дедок, вставай. Не там лег, рано.

Обождав, когда старик поднимется, Ердяков опять двинул на него ковш.

Витя, дисциплинированно стоявший там, где ему велено, увидев, как ковш, надвигается на деда, заплакал и стал кидать в экскаватор всем, что попадет под руку. Пшенов, отступая, кричал ему, чтобы он стоял смирно и не волновался. Пристроив палку внутри ковша, он тяжело, по-стариковски, оглядываясь назад, перешагивал комья, доски, обломки бревен.

— Ничего, ща побежишь у меня. Побежишь, как миленький.

Ердяков поджимал старика аккуратно, выверенно, ни разу не задев, не толкнув, все время сохраняя безопасный промежуток, сантиметров в пять, не больше.

— Хана, дед. Подымай лапки.

Пшенов ткнулся спиной в обшарпанную, полуразвалившуюся стену дома. Дальше отступать было некуда. Он замер, прижавшись к шершавым доскам. Помедлив, вынул палку из ковша и развел, распялил по стене руки.

Для пущей острастки Ердяков поводил ковшом перед ним вверх-вниз, от головы до ног, близко, едва не касаясь старика.

Пшенов сделался бледен, но не двигался и молчал.

Оставив покачиваться ковш перед стариком, Ердяков высунулся и закричал, перекрывая грохот двигателя.

— Ну? Живой еще? Полные штаны, а, генерал?

В сапог ему ударила льдышка. Это бросил Витя.

— Я те уши-то оборву, — пригрозил Ердяков. — Еще небось на горшке сидишь, а туда же, кидаться.

Мальчик в ответ погрозил Ердякову кулаком.

— Погрози, погрози у меня, ща догрозишься. Вот деда твоего завалю как. А то ишь, храбрец. Стоит, охраняет. Тоже мне, Александр Матросов… Эй, дедок! Ну, как ты там? Доволен? Или еще маленько поднажать? А? Чего молчишь? Давай отваливай по-хорошему, пока цел. Учти, завалю! Ну? Стоять будешь?.. Ну, стой, стой. Ща достоишься у меня. Инфаркт выстоишь. Гляди.

С силой захлопнул дверцу, взялся за рычаги. Вздернул ковш, покачал его над крышей и, придерживая, не с маху, стукнул сверху. Крыша лопнула в этом месте, смялась, доски стены, к которым прижался Пшенов, пискнули, треснули и подались. Старик испуганно отпрянул. Постояв секунду-другую, пересилив страх, Пшенов вновь прижался к покосившимся доскам, распахнул слабые, согнутые в локтях руки. Ердяков повторил. Старика густо обсыпало пылью, тухлыми стружками, кусками залежавшегося снега. Он лишь дернулся от толчка, но рук не снял, не сдвинулся. Витя, заплакав, с криком бросился к деду и, подбежав, встал у стены рядом.

Бледный старик и заплаканный мальчик, они стояли рядом и с ненавистью смотрели: сквозь мутное, испачканное стекло кабины на Ердякова.

— Ишь ты, и шкет туда же. Ну, поглядим, поглядим. И еще повторил.

Толстая струя пыли, стружки, грязного снега ударила как раз над мальчиком. Шапку ему сбило, сыпануло за воротник, он согнулся и от страха закрыл руками голову.

— Нет, Витя, иди, — жестко сказал старик. — Уходи, быстрее.

— Деда, а ты? Я боюсь. Там тоже страшно.

— Беги, беги.

— А ты?

— За меня не беспокойся. Он мне ничего не сделает, я это понял. Будь спокоен, иди.

— Ты стой, деда, ладно?

— Ладно, Витя, ладно.

Мальчик понуро, часто оборачиваясь, отошел.

— То-то же, — бубнил Ердяков. — А то на пушку брать. Ща и тебя, дедуня, сгоним. Сгоним, куда ты денешься.

Двумя резкими ударами ковша он отвалил по куску стены справа и слева от старика. Часть крыши с грохотом обвалилась. Старика не задело, он лишь покачнулся. Теперь старик заслонял собой узкий, рваный, узорчато обглоданный участок стены.

— Не удержишься, дед. Вот щас наподдам, — соскочишь. Не за что держаться будет.

И тут Ердяков увидел, как справа от навала мелькнула пестрая шубка. Дуська ловко нырнула под пол и сейчас же вылетела обратно, неся в пасти щенка.

Ердяков весело выругался и заглушил двигатель. Вылез из кабины, спрыгнул и, неторопливо, вразвалку пройдя мимо обсыпанного грязной пылью Пшенова, заглянул под пол.

— Стоишь?

— Стою, — еле слышно, с ненавистью прошептал Пшенов.

— Ну, стой, стой. Пока. Я обедать пошел.

— Куда?

— Время, дедок. Пора и борщом подкрепиться. Хочешь, вместе пойдем? — И, рассмеявшись, прикрикнул: — Да отлепись ты, псих! Ее уж нет там, глянь. Шабаш, мир. Она умнее нас с тобой, дураков. Давно уж смылась.

— Как смылась?

— Ушла, убежала.

— Это правда?

— Правда, дедок, правда. Шлепай домой, отдыхай. Ничья у нас вышла. Боевая ничья.

Витя подошел, стоял чуть в сторонке, слушал.

— Я вам не верю. Витя… А, ты здесь. Посмотри. Он говорит, что она убежала.

— Да нету, папаша, нету, зря не веришь. Шагай домой. Порезвились.

— Правда, деда, правда, — сказал мальчик, заглянув под пол. — Нет ее, он не врет.

— А щенки? — вздохнув и тяжело опустив руки, спросил Пшенов.

— И щенков нет, деда.

— Она их всех в зубах перетаскала, — уж совсем мирно, радуясь, что все так обошлось, сказал Ердяков.

Старик оперся о палку, сделал шаг и, покачнувшись, обессиленно сел на груду обломков.

— Деда, деда, — заволновался мальчик. — Не сиди, деда, пойдем.

— Опять портфель бросил, Витя. Сколько раз тебе говорить?

— Я… нечаянно. Я забыл. Ты устал, деда?

— Да, милый. Есть немного.

— Это все он, он, — мальчик зло посмотрел на Ердякова, взял старика за рукав, потянул, задергал.

— Минутку, милый. Погоди немного. Я сам.

— Помочь, что ли, папаша? — замявшись, неуверенно предложил Ердяков. — Давай отведу.

— Спасибо, — сказал старик гневно. — От такого человека, как вы, я, даже умирая, помощи не приму.

— Да брось ты, папаша, красивыми словами кидаться. Ты, ей-богу, как с луны свалился. Не судья ты мне, понял? Да и чего было-то? Чего? Да ни черта не было. Из-за Дуськи, что ль? Дерьма-то? Ладно, не ерепенься, давай помогу, а то ты вон какой белый, аж из-под грязи видно.

— Нет! — вскрикнул Пшенов и тыльной стороной ладони брезгливо щелкнул по протянутой руке Ердякова. — Я сказал нет! Вы черствый, жестокий человек. Ничего мне от вас не надо.

— Вот те раз, — смущенно заулыбался Ердяков, прикрывая досаду. — А я-то думал, мы друзьями разойдемся. — И вдруг, переменившись, обидчиво сказал: — Ему помочь, а он… Принципиальный какой нашелся. Век прожил, а не докумекал, где принципиальность нужна, а где ее лучше и побоку. Сиди тут, а я обедать пошел. Все,