День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

— Уснул, Потап Иваныч?

Зашмыгали башмаками, заелозили стульями. Летучка кончилась.

Соков обошел цех, хозяйство свое.

Двух механиков, отослал мельницу кольцевую чинить в здании порошков. Паренька слесаря. — наладить насос в отделении сантехники, там же, на втором этаже.

Побалакал с женщинами у рассева. Они в респираторах, грохот от мельниц — так что накричались на ухо, разрядились.

Все вроде нормально. Работа своим чередом идет.

Прогулялся в стекольную мастерскую.

Здесь Ефим Почкин заправлял.

— А, Потап Иваныч. Здорово.

— Здорово. Не рано я?

— Самый раз. Вон под бумагой лежит, — показал. — Бери.

Соков подошел к верстаку, что в углу стоял, и зеркало взял. В руках подержал, залюбовался.

— Что молчишь? — спросил Почкин, не поворачиваясь (занят был, стекло резал). — Угодил или нет?

— Вещь, Ефим, — восхищенно произнес Соков. — Не ожидал даже.

— Старался.

— Вижу.

Зеркало по форме напоминало восьмерку с замысловатой фигурной перемычкой между неодинаково приплюснутыми верхним и нижним кругами. Деревянную, всю в вензелях, рамку Почкин заморил под густо-карий, но не сплошь, а в каких-то разливах, и сверху щедро лачком облил.

— Должник я твой, Ефим.

— Сочтемся.

— Приходи, если что нужно.

— Приду. Скоро катер на воду ставить, надо кое-что.

— Давай… Это, — замявшись, зачем-то прилгнул Соков, — Марфе подарок.

— Марфе?

— Ну.

— А я думал… дочке. Вере твоей.

— Не, Марфе, — не мог уже и дальше не врать Соков. — Скоро годовщина у нас.

— Вон оно что. Жаль, не сказал. Я бы хоть раму тогда построже сделал.

— И так угадал. Она у меня душой молодая, да и лет ей сорок всего. Не переживай, в точку попал.

— Неизвестно еще, как ей самой глянется.

— Понравится, не думай даже. С ума сойдет.

— Если так, рад буду.

— Ну, спасибо, Ефим. Бывай.

— Будь здоров, Потап. Иваныч.

«Все обо всем догадываются, знают. Один я ни черта понять не могу».

Еще походил но цеху, послушал, как что работает, нет ли где стуков лишних, сбоев. За три года каждый двигатель, каждый агрегат или механизм до шороха, до самого ничтожного винтика понимать научился. На слух безошибочно определял, хотя и без образования, институтов не кончал.

Наметил для себя, где подлатать загодя, чтоб не встало в нужный момент. Вот март разменяют, план сделают, тогда и остановить можно. А пока ничего, дотянут несколько дней.

В кабинете своем посидел. По телефону с диспетчером поговорил, с бумагами разделался, двум слесарям за пьянку премию снял.

Пообедать решил домой съездить. Никогда этого прежде не делал, и вдруг решил. Опять засосало, потянуло что-то. Зуд. С Веркой вдвоем за столом посидеть, зеркало ей отдать, пока Марфа на работе.

«Вот опять — пока Марфа на работе. Да что я, преступник какой? Пусть видят, знают. Чист я, чист. Дочке подарок сделать хочу. Дочке. Разве нельзя?»

4

У Верки в комнате на стене висел листок прикнопленный, с расписанием уроков. Когда пришел, глянул — сегодня уроков пять, стало быть, если комсомольского собрания не будет, к половине второго прилетит.

Зеркало на видное место поставил, на столике у тахты.

Разогрел борщ, солянку, вскипятил воду в чайнике и на стол в кухне накрыл.

Посидел подождал. Потом на балкон покурить вышел.

Внизу, близко к сумке балконной, макушки тощих голых деревьев. Сквозь спутанные сучья — пропыленный давнишний снег, в отбросах, в окурках, в объедках. «Туда и падать противно», — со смехом подумал.

От пустоты и непривычного ожидания вновь тяжесть напала и новое острое смущение настигло.

Тотчас забранил себя, закурил. Ну, зачем приперся? Зачем? Вечером не мог, что ли? По-нормальному?.. Только хуже сделал… Прочь надо, прочь, а я, как осел дурной, — навстречу… Сам себе удавку на шею и — тяну… Ведь знаю же, знаю, что нельзя, а… не могу… Гонит куда-то, тащит. Как в бездну манит… Знаю же, что себя потеряю, Марфу, Верку. Все потеряю… Зачем? Чего я хочу-то, чего?.. А черт его знает. Так вроде, посмотреть, побыть около. И все? И все. Малость, пустяк же. А и того, видно, нельзя. Люди, мнение, суд их. Стена тут, мораль, не прошибешь. Чуть не по их расписанию, сейчас и ославят, опозорят, со свету сгонят… А сам? Ну, и сам, верно, не без греха. Дурь в голове, это правда, душа какая-то чужая, хворая. Одичал словно… И сам не пойму, что это. Вроде высокое, хорошее, а — стыдно… Чудеса. Чумной стал, сам себе не хозяин. Так опутало, что и выхода нет… Поди разберись, как лучше-то. И Верке, и Марфе. Всем…

Отдаленно дверь бухнула. Верка.

Соков зашелся весь, жаром облился. Но с места не сдвинулся, как стоял, переломившись через перила балконные, будто упасть готовился, так и остался стоять.

Слышал, Верка пальто сняла, туфли. Заскочила к себе, охнула (зеркало, стало быть, нашла). Тихо сделалось (смотрелась, наверно, и зеркалом любовалась). Потом по квартире забегала, поняла, что он здесь, везде искала, и уж в последнюю очередь на балкон.

— Ой, дядя Потап!

Зеркало к груди прижала, кинулась на шею ему, чмокнула в щеку — как всегда, когда рада безумно.

— Спасибо, дядя Потап. Это мне?

— Тебе.

— Ой, — запрыгала, — ой.

— Нравится?

— Еще бы. Я такого не видела. Прелесть. Где ты достал?

— Это неважно. Смотрись, на здоровье. Хорошей.

Радость ее отвлекла Сокова, обняла своим — простым, легким. Сразу и потеплел, размяк.

— Обедать будем? — заулыбался.

— Ага.

— Пошли тогда.

— Пошли.

Однако обоим, как сели, тотчас неловко сделалось. Вновь что-то постороннее между ними возникло, страх вполз, сомнения, опасения, и легкость пропала. Друг на друга смотреть избегали, и слов примиряющих, охранительных или даже далеких, пустых каких-нибудь найти не могли. Капусту в тарелках ложками, ловили, жирную красную жижу. И слух обострился — все чересчур громким казалось, когда ели, даже жевать стеснялись.

Верка чуть поклевала солянку, от чая совсем отказалась.

Поблагодарила и понурая к себе ушла.

«Как все равно чуял, опять не так, не так все сделал, ошибка. Хотел, как лучше, а вышло… И Верку расстроил, и у самого дрянь на душе, как будто подлый, срамной поступок совершил».

Соков закурил и с досадой взялся посуду мыть.

Тошно. И злость на себя, свирепость даже. И вместе с тем чувствует: слаб, бессилен. Не знает, не понимает, что делать, как дальше быть.

Тарелки ершом зло тер, скоблил, вздыхал молча.

Это черт его водит, дьявол. Червь в нем какой-то завелся. Гнить начал, гнить, все не так, ошибкой живет, одни ошибки, а раньше этого не было… Если не опомнится, хуже будет. Скоро всем в тягость станет, Верке, Марфе, себе… В нем причина, в нем, внутри его самого. Не поймет, не выгонит, пропал.