Активная разведка - Сергей Юрьевич Сезин

существованием на севере серьезных сил из числа бежавших из СССР лиц. В этой диаспоре власть принадлежала локайцам, то есть выходцам из Восточной Бухары. Это было племя, скажем так, воинственное и отвергавшее Советскую власть. И у него было знамя в лице Ибрагим-бека. Ведь на востоке харизматическая личность во главе – половина дела. И про это «Знамя» ходили слухи, что он не только ходит бесчинствовать за границу, но и хочет оттяпать север Афганистана и образовать свое королевство (назовем его так). Надир-шаху возможность этого не нравилась, и он много раз требовал от Ибрагима сдать оружие и жить мирно. Но Ибрагим утверждал, что он не желает воевать с Кабулом, он желает воевать известно с кем. Но Надир-шаха это не убеждало. Недовольны были многие другие местные, дескать, приезжие локайцы захватили лучшие земли, и то, и это, и вообще от них только беды. Так что ни верховная власть в Кабуле, ни местные не любили эмигрантов, а особенно вооруженных эмигрантов.

Тогда в САВО созрела мысль, и Москва с ней согласилась, что имеет смысл подорвать экономическую мощь бывших советских эмигрантов в Афганистане, пройдясь набегом по местам проживания, а других не трогая. Надир-шах дал понять, что все, что сделают с Ибрагим-беком, его джигитами и его соплеменниками, он морально поддерживает. Кабулу они тоже не нужны, даже вредны.

Поэтому в июне 1930 года сводная кавбригада Красной Армии под командованием Якова Мелькумова форсировала Амударью и пошла громить беспокойных соседей. Местный губернатор Сафар-хан изобразил незнание того, что вокруг происходит, написал письмо вторгшимся частям с требованием вернуться обратно, а когда они не вернулись – передал приказ Ибрагим-беку вступить в бой. Но тот уже оценил риски, а также действия губернатора как попытку избавиться от него под удобным предлогом: ты-де пойдешь, в бою падешь, а мы для вида тебя пожалеем, но в душе возрадуемся. Поэтому Ибрагим-бек ушел в горы с основными силами и не стал рисковать.

Мелькумовцам на съедение достались только мелкие группы, попавшиеся под удар. А потому основное занятие в рейде – подрыв благосостояния противника, древнее и почтенное занятие. Кавалерия быстро совершала рейды, сжигала деревни и малые города, истребляла посевы и запасы, уводила полон и трофейный скот, от крупных отрядов врага уклонялась, а мелкие истребляла. Наиболее известной была такая деятельность со стороны крымцев, но подобным не брезговали и иные армии того времени, а также раньше и позже. Бойцам было строго-настрого приказано не вредить местным афганским жителям, и исполнение приказа не менее строго контролировалось. Местные жители же красным войскам помогали, служили проводниками, показывали, где здесь чьи юрты или кишлаки – локайцев или другого племени. Когда сбежавшие в горы локайцы и кунградцы возвращались, их могли и того-с, отправить на вышний суд и сказать, что во всем виноваты гости из-за границы.

Итого мелькумовцы прошлись «головней» (это старый казачий термин) по окрестностям до трех десятков километров в глубину от границы, сожгли все доступные кишлаки, где жили эмигранты. Если же в кишлаке жили местные, не пришедшие из Восточной Бухары, то их часть кишлака оставалась нетронутой. Для того местное население и участвовало – это, это и это – можете жечь, а вот это не надо. То, что местные за счет скота и прочего пострадавших локайцев стали жить чуть лучше – само собой разумеется.

Через границу отправилось трофейное стадо, и мелькумовцы покинули зарубежье. Басмачи Ибрагим-бека и Утан-бека сидели в горах и ждали, когда гости вернутся к себе.

Глава одиннадцатая

А в августе Егор и семейство съездило в Ростов, родной хутор и станицу. Миша в это время был в Одессе – место для обучения оказалось там, в Школе береговой и тяжелой артиллерии. Егор это одобрил и внешне, и внутренне. Насчет береговой артиллерии он ничего сказать не мог, ибо никогда с ней не сталкивался, а вот тяжелая совсем другое дело. Если Миша потянет учебу в этой школе, пусть громит врагов с десяти километров. Или даже больше, потому что это дальность еще царских пушек, для Миши уже могут создать и подальнобойнее. В Красной Армии и у Деникина были морские пушки Канэ на железнодорожных платформах с дальностью четырнадцать километров. А, как он слышал, в Донской армии что-то с ними еще делали, и они начинали стрелять и дальше. Наверное, как-то увеличили угол возвышения. Про то, если подкопать землю под хоботом трехдюймовки и тем можно придать ей пару верст дальности гранатой – Егор тоже слышал.

Поездка в родные места воспринялась тяжело, как будто не на родину приехал, а куда-то в полузнакомое место. Да, его узнавали, здоровались. Никто не проявлял вражды за прежнее, но вот его одногодков осталось в лучшем случае половина, ну и казаков постарше, которых в строй поставили в Гражданскую, – тоже. Может, не все умерли от пуль и тифа, а куда-то переехали, в город или на Соловки (в хуторе трое там побывали), но все же, все же… А те, кто молодые – он для них был незнаком. Конечно, если бы он после врангелевского фронта поехал в Ростов и с тех пор регулярно навещал родину, то не выглядел бы инородным телом в ране, но так уж случилось. В родном доме жил родственник Миши, сейчас вступивший в колхоз и занимавшийся учетом и еще чем-то, дом выглядел аккуратно внутри и снаружи, скота сейчас держали мало – корова, свиньи и куры, земля теперь была у колхоза, семейству отвели участок только под огород, конюшня стояла пустая… Все не то, что было. Кресты на кладбище покрашены и не покосились, в прошлом году Миша могилы привел в порядок, на этот год только траву осталось выкосить.

Марфуткину могилу ее семейство обихаживало, а вот семью, куда она вошла, две войны совсем проредили. На хуторском кладбище лежали только бабы и ребятишки, а мужской пол – от Львова до Новороссийска, и то незнамо, где точно. Младший брат Ивана-соперника погиб в арьергардных боях под Новороссийском, а как хоть то место называется – правильно не запомнили, не то Баканская, не то как-то похоже. И могилу рыли наспех, над речкой и неглубоко. Грунты там каменистые и глубоко не зароешь. Красные уже на хвосте и сотенный командир ругался, что так они от полка оторвутся и в плен попадут.

И у Егора, слушавшего такие рассказы, снова всплывали слова о том, что он уже мертв и ходит по земле среди живых оттого, что ему забыли об этом сказать, что уже не жив.

Два «маузера», взятые в рейде на юг, Егор отвез в подарок обоим Михаилам. Сестрин муж как