Наказание и преступление. Люстрация судей по-Харьковски - Тарас Покровский

Такое положение дел теперь конечно Кулю не особо удивило, но сама новость о пропаже денег в гораздо большем объеме чем предполагалось изначально, ошеломила неимоверно. Поверить в то, что его Иван был способен на такое он никак не мог. Анализируя новость Куля отметил, что время когда Иван впервые был замечен в тихих запоях совпадает примерно по времени с первыми оформленными им подложными договорами. Если предположить то, что скорее всего так и было, что пил он не от счастья, а скорее с горя, можно было сделать вывод, зная Ивана, о наличии вынужденности его к подобным выходкам. Наверняка к таким шагам его вынуждали какие-то сложные обстоятельства. Уже точно теперь исключалось причастие Лекса к этой заворушке, так как он появился у них на горизонте позже, чем Иван начал своевольничать, но прежняя версия о том, что кто-то задумал эту авантюру давно, и использовал Ивана как инструмент, теперь складывалась в четкую картинку.

Когда подозреваемых подельников для проведения следственных действий вывозили из СИЗО на ИВС, по пути у них предоставлялась возможность при желании перекинуться парой-тройкой фраз, но Иван глухо молчал и никак не реагировал на Кулины зазывания. Со стороны создавалось впечатление будто это Куля сдал и предал старинного друга Ивана, а не наоборот. А Куле очень хотелось понять кто же автор такого зловещего представления. Думая на этот счет о Киевских своих партнерах, что приходило в голову в первую очередь, у него не сходились некоторые другие события, произошедшие с ними в этот период, да и уровень затеи был высоковат для тамошних умов.

Вообщем, как бы там не было, но ситуация очень сильно ухудшилась, а проблема у Кули соответственно углубилась. Не имея на него ничего кроме показаний подельника Ташкова, следователь, будучи то ли по слабости ума по-ослиному упертым, то ли по заданию начальства и прокурора, был тем не менее уверен, что Куля причастен ко всем хищениям, и поэтому пока шло следствие и выявлялся весь объем ущерба, шансов на предметный разговор о свободе практически не было. И очень скоро Куле самому пришлось удостовериться в патовости его положения.

В какой-то из дней этого активного периода досудебного следствия, Кулю в срочном порядке в отдельной частной машине, нарушая все инструкции транспортировки заключенных, привезли прямо в расположение ОБОПа. Причиной такому авральному ходу послужило то, что следователи нашли в массе Кулиных личных документов договор аренды им банковской ячейки в одном из банков Харькова. Куля использовал эту ячейку для хранения там иногда образовывающегося сверхлимита кассы общества, чтобы не тратиться на эту операцию в банке совершая ее там официальным путем. Так было делать удобнее и в практическом плане, и с точки зрения понижения внутренних затрат, гораздо экономичнее. Но оперативники, обнаружив этот документ, нарисовали себе в своих мечтах совершенно другую картину. Они почему-то решили, что Куля, украв и присвоив деньги кредитного общества, спрятал их в этой ячейке в надежде, что так будет надежнее и никто ни о чем не догадается.

— Паша, сейчас поедем в банк, ты зайдешь в отдел сейфа самостоятельно и заберешь от туда все деньги, — объясняли они свой план. — А потом мы здесь в кабинете поделим их поровну, по-честному, обещаем!..

Резон этого предложения с их точки зрения был в том, что Куле будет выгоднее получить половину украденного, чем терять все при организации официального обыска, которому теперь быть, было неминуемо. Куля понял суть предложения, но сейф был пуст, и это был факт, но он загорелся предметностью диалога без посредников, и вполне серьезно предложил вместо денег, за отсутствием таковых, на выбор любой свой объект недостроя из строительного сектора своего бизнеса. Он сообщил о готовности переписать любой свой объект недвижимости стоимостью минимум сто тысяч долларов на их человека взамен на подписку о невыезде. После поступления такого предложения ответ на него затянулся почти на весь день, раздумья СИСТЕМЫ длились более четырех часов и было видно, что подход к вопросу со стороны следственно-оперативной группы был основательным, но наверное что-то прокуратуре не понравилось и сделка не состоялась. Никто не захотел компрометировать себя и возиться с Кулиной недвижимостью. Для решения его вопроса нужны были только наличные безликие деньги. А их не было, и продать что-то было уже не реально из-за наложенного ареста на все что за ним числилось.

Интересным образом все-таки устроен человек. С самого первого дня, когда Кулю обвинили и посадили за решетку, он не переставал внутренне про себя протестовать и душой, и разумом, и сердцем. И только после того, как он лично убедился, что минимум до конца основной части следствия ему придется сидеть, на каком-то уровне с осознанием своей безвыходности, пришло смирение и некоторое успокоение. Но тут же, не смотря ни на что с ходом следствия, которое затянулось на максимально возможные по закону восемнадцать месяцев, с наступлением каждого последующего граничного срока и на четвертый месяц ареста, и на девятый, у Кули самопроизвольно помимо его воли происходил сбой в настроении и в психологическом балансе организма в целом. С одной стороны мозг взывал к спокойствию, ввиду явной безвыходности ситуации, а с другой стороны душа, едва залеченная временем от гематом предыдущих ударов и уже наполненная вновь верой, той самой, которая по Кулиному убеждению давалась каждому человеку с рождения, наперекор сигналам разума неустанно рождала очередную надежду на восстановление справедливости. Куля не чувствовал себя виновным и соответственно не мог смириться с этим клеймом. И каждый раз, когда наступал такой момент, когда гипотетически его вина могла хоть на секунду подвергнуться сомнению, когда душа, как птица в клетке с наступлением оттепели начинала трепыхаться и рваться на волю к жене, к дочери, к матери, в итоге каждый раз получала очередной холодный удар, от которого цвета окружающего мира опять тускнели, запал к жизни затухал и очередная надежда рушилась, а то его место в мире, где его знали свободным человеком, тем временем потихоньку порастало травой. И каждый раз в такие минуты душевного нокдауна, Куле казалось, что он переживает маленькую, медленную смерть. Жизнь по ту сторону решетки ни на секунду не останавливаясь, уносилась без него, а он как выпавший из вагона едущего поезда пассажир, медленно терял себя там, а здесь, по эту сторону не находил… Умирала надежда, терпела крушение вера, пропадала цель, терялся смысл — все уходило, а оставалась только боль, тупая, ноющая, сдавливающая грудь где-то в районе солнечного сплетения, и постепенно становящаяся привычным его спутником жизни.

С того дня, когда он уехал из пресс-хаты, у него появилась возможность звонить на свободу ежедневно, и с женой Ириной он это делал каждый вечер. Но постепенно и эти единственные приятные минуты жизни в тюрьме стали приносить одни расстройства. Со свободы сплошным потоком шли одни новости. Почти все те, кто совсем недавно называл себя другом Куле и компаньоном, когда просили у него денег на развитие бизнеса — почти все отвернулись, сославшись на трудности с наступлением кризиса и отсутствие денег. Читая такие обоснования их позиции между строк, четко просматривался их отказ общения вообще. Тот бизнес Кули, который как-то еще устоял, и который кормил его до кризиса, после его прихода, постепенно разваливался от неправильного менеджмента ввиду отсутствия рядом хозяина. Порядочный и честный заемщик — нефтяник из Херсонской области Дмитрий Викторович, который ввиду своей принципиальности не смотря ни на что мог бы помочь попавшему в беду партнеру, внезапно скоропостижно и загадочно умер. Те ручейки дохода, которые все-таки еще оставались, уже были не в состоянии оплачивать многочисленные Кулины банковские кредиты по установленным договорами графикам. И когда он задумывался о тех проблемах, которые возникнут у него в скором будущем в результате ссоры с банками, элементарная логика в одно мгновенье по своей цепочке уносила Кулино воображение до такого состояния дел, что было просто страшно об этом думать. Представлять Ирину, пребывавшую без работы в декретном отпуске, с дочкой на руках, на улице, без крыши и без пищи, было реально невыносимо.

Отдельными муками проходили разговоры с родителями. Являясь по возрасту уже пенсионерами, они привыкли верить всему тому, что говорит милиция и суд. И естественно новость о том, что их единственный любимый и уже взрослый сын вырос преступником, который позарился на чужое, была для них очень сильным ударом. Защищать себя и реабилитироваться в их глазах по телефону и из тюрьмы, было очень сложно. Как следствие, в скором времени после ареста Михаила Павловича забрала скорая помощь с инфарктом. В ту ночь, когда его накануне забрали в больницу, и когда была очевидна угроза летального исхода, Куля в тюрьме не сомкнул глаз. Он молил бога, чтобы всевышний не забирал у него отца, особенно сейчас, когда сын оказался в тюрьме по ложному и безумному обвинению. Куля, будучи уже и сам отцом, прекрасно понимал, что переживал его отец сейчас, как он вложив в сына всего самого себя, верил в него и гордился им. А тут вдруг, когда казалось бы уже пришло время почивать на лаврах, выясняется, что все то, что создавал и во что верил, оказалось неформат, а его созданию суждено почивать на нарах. Такое пережить и здоровому сердцу тяжело, было ощущение, что от обиды, несправедливости и протеста оно рвется на части по живому. Ко всему всю эту тяжесть переживаний укрепляло и то, что чувство несправедливости вырабатывало большой объем энергии что-то предпринимать, чтоб исправить ситуацию и очистить свое имя, но для этого были отрублены все возможности, и по сути оставалось только ждать. В режиме ожидания, как известно, время тянется еще медленнее, и поэтому страданий от разрушающего воздействия нерастраченной энергии на единицу реального времени выпадало еще больше.