Наказание и преступление. Люстрация судей по-Харьковски - Тарас Покровский

Увидев Леню, искренне и по хорошему радующегося лицезрению друга, у Кули у самого впервые за последние два дня появилась положительная эмоция. Вся хата встретила его спокойно и дружественно, но уже через пятнадцать минут Леня, рискуя самому нарваться на неприятности, незаметно сунул Куле в руку маленькую бумажечку. Это была записка, которую было очень трудно прочитать, так как она была написана вьетнамцем на очень ломаном русском языке наверняка в спешке и в состоянии сильного волнения, но общий ее смысл Куля уловил: "Будь осторожен…" И эта Лёнина записка, и очень скорое проявление настоящего отношения к нему далеко не с дружеской стороны некоторых отдельных сокамерников, оказали для Кули одну положительную услугу. Вызвав естественное чувство страха, зацепив еще у живой души струны инстинкта самосохранения, эти обстоятельства, как ударом разряда дифибрилятора вдохнули обратно в него жизнь.

Куля прожил в этой камере почти три недели и конечно относительно жизни — это очень мало, но именно такие дни относятся к категории, которая не теряется и не затирается в памяти во всей массе остальных дней. И хотя стыдиться ему было нечего, вспоминать этот период Куля не любил. И если бы ему довелось заехать в ту хату, в смысле в камеру, при тех же обстоятельствах, но уже с тем багажом, который он приобрел позже, проживая здесь в тюрьме, его поведение было бы конечно немного другим. В данном случае речь идет скорее всего нечто о том, о чем в своей песне "Я не люблю", говорил Владимир Высоцкий, когда пел: "… я не люблю себя, когда я трушу…" Бывает, когда человек просто испытывает страх, пугается, а бывает когда он поддается ему, оказываясь в какой-то момент то ли с непривычки, то ли по еще какой-то причине, слабее его. Вот проявление таких моментов, которые наверняка бывают в жизни каждого человека, по сути скорее всего и есть трусость, и вспоминать их неприятно наверное никому. Но одно дело, когда кому-то не хочется вспоминать лишь некоторые моменты его жизни, и совсем другое дело, когда кому-то не хочется вспоминать половину жизни…

Те люди, которые хотели здесь, в пресс-хате на Куле немного заработать, умственным развитием особо не блестали, но даже на примитивном уровне воспользовавшись тем, что человек впервые попадает в такие условия и не знает сути происходящих событий, применить несколько психологических приемов в своих меркантильных целях, могли. А так же, конечно могли применить кое-что и из разряда приемов физического воздействия. Вообщем, развести Кулю на какие-то деньги у них получилось, в том числе и путем впаривания ему чего-то из тюремных услуг, что на самом деле стоило гораздо дешевле. Прожив с этим дифибрилятором здесь около 20-ти дней, уехав из прессов, у Кули впервые за долгое время получилось спокойно выспаться, без тревоги и без постоянного внутреннего напряжения. В новой, в смысле в другой камере, ему с контингентом можно сказать повезло. Здесь в ответе за хатой был совершенно адекватный парень с высшим педагогическим образованием по физической культуре, и хотя обвинялся он в тяжелой разбойной статье, на самом деле разбойником он не был, во всяком случае теперь, отсидев уже в СИЗО более пяти лет. Будучи Куле почти ровесником, младше всего на несколько лет, он сильно напомнил ему его школьного учителя по физ-ре, Юрия Николаевича по негласной кличке среди учеников — Кич, но не внешне, а по сути. Просто он так же как и Кич мог хорошо играть в любую спортивную игру будь это игра с мячом или с шайбой, то ли это были шахматы или шашки, а кроме этого Жека, так звали его нового знакомого, хорошо умел и бороться, и боксировать, и всему этому, к тому же, он мог научить, вообщем не сокамерник, а клад для Кули, настоящий дипломированный педагог-физрук, который и в теоретическом плане мог объяснить что к чему, и в практическом мог показать, как правильно это должно выглядеть. Получив такую уникальную возможность с таким сокамерником поднатаскаться в той области, где как недавно выяснилось у Кули был определенный пробел, он за пару месяцев подлечив свои посчитанные в прессах ребра, рьяно занялся воспитанием в себе сильного духа и здорового тела под чутким руководством можно сказать личного тренера. Мотивация для этих шагов была обеспечена мощная. Что бы не случилось в будущем, Куля больше не был намерен переживать таких минут, о которых потом не хотелось бы вспоминать. Настойчиво и методично, под зорким присмотром наставника, вырабатывая у себя правильную технику нанесения ударов руками, иногда разбивая кулаки одетые в обыкновенные шерстяные перчатки до крови, Куля готовил себя к войне, где самым главным вероятным врагом был его собственный страх, а на тех кто его совсем недавно прессовал и выкруживал на деньги, зла не стало уже очень скоро, в конце концов все действительно было по честному и ничего личного…

Таким образом втянувшись практически с самого начала заезда в тюрьму в активный, спортивный образ жизни, и подсев в последствии на него как на наркотик, Куля так и остался пребывать в таком режиме, с пробежками по маленькому прогулочному дворику СИЗО, с так называемом тюремным волейболом, с брусьями и турником, с ежедневным купанием в холодной воде до самого окончания своей отсидки. Но кроме физиологической составляющей, у такого режима жизни был еще и очень сильный психологический аспект. Получая впредь регулярно со свободы, куда душа так стремилась, только шквал психологических ударов по ней, в виде различного рода разочарований, эпизодов потери веры и раздавливания надежд, элементарная физическая нагрузка в буквальном смысле спасала Куле жизнь, отвлекая и рассеивая внимание, и отводя таким образом саморазрушающую силу темной энергии от сердца в мышцы.

Уже, пока Куля проходил курс адаптации в СИЗО в надежде на помощь от своих партнеров и друзей, от тех на кого он в этом надеялся больше всего, вместо помощи пришла новость поражающая больше всего. Воспользовавшись тем, что с Кулей какое-то первое время не было связи, Лекс, встретившись под предлогом предоставления помощи с растерянной от невероятных обстоятельств Ириной, женой Кули, предложил ей подписать документ, передающий право аренды участка в Крыму другому юридическому лицу. Ирина отказала, сославшись на то, что не может такого сделать без распоряжения на то ее мужа. Столкнувшись с такой твердой позицией Ирины, торопясь в опасении прогавить подходящий момент урвать в наглую чужой сладкий пирог целиком, Лекс не раздумывая прибегнул к радикальному методу. Не смотря на то, что он за все это время общения с Кулей, за время борьбы за Крымский участок стал не просто другом ему, а еще и другом всей семьи, Лекс не моргнув глазом пообещал Ирине для начала сжечь ей машину, если она не сделает так, как он ей настоятельно рекомендует. Буквально опешив от таких слов от "друга" мужа, а кто такой Лекс на самом деле Ирина знала, она со слезами страха на глазах подписала все, что он потребовал.

Ирина, почувствовав дикое одиночество, т. е. полное одиночество в таком, ранее ей неведомом диком мире, где вчера еще казалось бы хорошие люди, сегодня, так запросто показывали свой истинный волчий оскал, от которого буквально веяло ужасом, была очень напугана. Мало того, что ее муж, ее надежда и опора семьи, ее каменная стена всех внешних невзгод, внезапно и непредвиденно сам оказался в ситуации, когда нуждался в помощи, так теперь ко всему еще и над ней с ее ребенком нависла угроза… Естественно, как женщина и как мать, защищая свое дитя, она выполнила требования Лекса, и Куля, узнав вскоре об этом, не смог ее ни в чем обвинить и упрекнуть. Слушая в постфактуме эту душераздирающую историю от любимой по телефону из тюрьмы, которая пересказывала в деталях всю встречу и разговор с Лексом, виноватым, а точнее извинительным тоном в слезах, страхе и обиде, Куля был в ярости и в отчаянии до безумия. Самое родное и дорогое, что у него было, подверглось опасности и вражеской атаке. Его девочки очень нуждались в нем, в папе и в муже, а он ничего не мог предпринять, и никак не мог им помочь. Ощущение собственной беспомощности резало грудь на куски. Он попытался дозвониться до Лекса, до Африки, но все было тщетно, да вообще-то и логично. После того, что Лекс сделал с Ириной на словах ему Куле добавить было конечно нечего, и тот, и другой из Кулиного кругозора просто пропали. Но душевная боль от подлого предательства Лекса была всего лишь каплей в море тех эмоций, которые вызвало чувство собственной беспомощности. Переживать страдания своих близких и опасность своих детей, их матери на расстоянии, и не иметь возможности при этом что-либо предпринимать — это было высшей пыткой для Кули. Он действительно впервые в жизни переживал такой шквал раздирающих душу чувств, и даже благодарил бога, что менты еще не дошли до того, чтобы использовать подобный прием в своих собственных, шкурных интересах. Это было как сто курящих слоников одновременно, и выдержать такое было бы не реально живому человеку. Ирина плакала и извинялась в трубку телефона за то, что она испугалась, а Куля в свою очередь со слезами на глазах, до крови кусая свои кулаки, изивнялся сам, за то, что подставил ее под удар, за то, что не смог ее защитить, когда это стало необходимо, а еще пытался ее хоть как-то успокоить, не имея возможности даже ее обнять… И видит бог, тогда Куля, только что узнавший о том, что его, его же друг и партнер цинично и хладнокровно ограбил, не думал об этом. В эти минуты, готовый от рвущей сердце досады лезть на стену, он сам бы добровольно отдал целое состояние только за одну возможность дотронуться до своей жены, любимой, желанной и единственной. Так как сейчас, еще никогда и не с одной женщиной в его жизни, ему не хотелось прижать Ирину к себе, укрыть своей спиной и защитить ее. Трудно было описать тот спектр, тот ураган эмоций и чувств внутри Кули, от буйства которых хотелось кричать, рвать, биться головой о стену… и на характерное неприятное сдавливание внутри грудной клетки, где-то в районе солнечного сплетения, уже никто не обращал внимания. Этот гнев несправедливости, опять выжигающий Кулю изнутри, постепенно теперь становился его постоянным спутником.