Воин снегов - Роберт Говард

Весь следующий день мы брели на север, и вода попадалась нам на пути крайне редко. Я давал Шанаре пить из своего меха, но сам отказывался от воды, предпочитая мучиться жаждой, чем вынуждать Шанару пить из чудовищной реки. На третью ночь река превратилась в ручей, бежавший среди скал. Лежать и слышать шум воды оказалось настоящей пыткой, но я был рад, что завтра мы будем уже далеко от реки, исток которой лежал во владениях Древних, реки, насыщенной кровью скрытых под землей служителей Хаоса. Даже если бы мне предстояло умереть от жажды, ничто не могло заставить меня смочить губы этой водой.

Шанара выпила последние капли воды из меха и теперь спала, тихо постанывая. Не в силах заснуть, я с тревогой смотрел на нее. Что произошло с ней в пещерах Стигии, в руках колдуна? Я мог никогда не узнать этого. Я сомневался, что и она сама это знала. Временами она казалась оглушенной и полубезумной, после всех ужасов и лишений, что ей пришлось пережить, от ее прежней красоты почти ничего не осталось. Однако для меня она по-прежнему оставалась такой же прекрасной, и меня мало волновали издевательские слова Ментуменена, что однажды Шанара с отвращением отвергнет меня, сочтя диким зверем. Во всяком случае, пока что она покорно следовала за мной, ни на что не жалуясь, даже когда не поспевала за мной. Возможно, ей тоже не терпелось скорее оказаться дома, в Немедии.

Однако сейчас, глядя на ее беспокойный сон, я начал задумываться. Как с ней обращался Ментуменен? Если моя любимая пострадала от его рук, мрачно размышлял я, он уже заплатил за это своей ногой, или когтистой лапой. Ибо сколь бы великим магом ни был Ментуменен, он, как и я, оставался существом из плоти и крови, существом, вполне уязвимым для меча Делри-на. Гея предупреждала меня, что Шанара, возможно, не была мне верной. Что ж, подумал я, глядя на ее изможденные черты, за это она тоже заплатила. В мире, подобном этому, женщина не имела иного выбора, кроме как повиноваться тому, кто владел ее телом. Ведь и своей невестой я сделал ее, по сути, силой, и то, что мы полюбили друг друга, было лишь одним из благословений, данных мне вместе со множеством проклятий. Нет, я не стану спрашивать Шанару, какую цену ей пришлось заплатить, чтобы пережить выпавшие на ее долю тяжкие испытания. Об этом следовало забыть. Как и о самих Стигийских пещерах, исчезнувших навсегда.

Вновь взглянув на Шанару, кутавшуюся в мой плащ и разорванные лохмотья некогда пышного платья, я вдруг увидел, что то, что с ней произошло, скрыть уже не удастся. Живот ее округлился… и я знал, что это значит. Стали понятными и ее изможденный вид, и постоянно мучившая ее жажда. Не одно лишь чувство голода заставляло ее искать в пути горькую пустынную траву. В теле Шанары зрело проклятие Геи.

Кто же стал отцом этого ребенка? Я сам, еще до того, как ее похитили из моих объятий? Ментуменен, одержимый ненавистью и злобой? Или еще хуже – некое безымянное существо из мира колдовства и зла? Несмотря на проклятие Итиллин, ребенок мог вполне оказаться и моим. «…Ты никогда не станешь отцом сына, который будет править после тебя…» Речь шла не о том, что у меня никогда не будет сына, но о том, что я не стану основателем династии. Что ж, в то время никто не мог быть уверен в собственной жизни, а королевства – в собственном существовании, и, возможно, даже боги не знали, какие именно династии станут править. Как показывал мой извилистый жизненный путь, даже планы богов далеко не всегда сбывались.

Да и почему я должен верить словам Ледяной Ведьмы? Задумавшись, я лег рядом с Шанарой и крепко обнял ее. Меня совершенно не беспокоило, что ребенок, растущий в ее утробе, может оказаться не моим. Что значило родство для меня, выброшенного умирать на снегу рукой отца, который посеял семя моей жизни и остался недоволен урожаем? Что значило родство для меня, Гора Братоубийцы, который убил четверых своих братьев и обрек на смерть Гудрун Златокудрую? Я, вскормленный и воспитанный волчицей, с которой у меня не было ни капли общей крови, решил, что усыновлю ребенка Шанары, отвергнув лежащее на мне проклятие. Возможно, я действительно никогда не стану отцом сына, который будет править после меня и встанет рядом с Хьялмаром из Немедии, но сын Шанары, приемыш Гора, после моей смерти возьмет в руки меч Делрина и понесет память о Горе сквозь века.

Обнимая Шанару, я заснул и, видимо, крепко, поскольку, когда я проснулся, ее не было рядом. В тусклых рассветных сумерках я услышал звук, от которого моя кровь обратилась в лед. Вскочив, я увидел Шанару, которая, спотыкаясь и раня ноги, спускалась по камням к ручейку. Я закричал, чтобы она вернулась, но, когда я бросился к ней, она уже наклонилась к воде и жадно пила. Я оттащил ее назад, но взгляд ее был отсутствующим, по лицу и подбородку текла влага, и, глядя в ее пустые глаза, я понял, что мои инстинкты не обманули меня. Воды Стикса действительно полны зла, и Шанара испытала на себе их проклятие – она не узнавала меня и ничего не помнила. Она снова наклонилась к воде, но я железной хваткой вцепился в ее руку и потащил назад по каменистому склону. Следовало держаться подальше от вод Стикса, даже если при этом мы отклонялись от цели.

Что так неудержимо влекло ее к водам Стикса, если, проведя столько времени в Стигии, она вновь выбрала безумие и тьму? Когда я смотрел в ее пустые глаза, мне казалось, будто я снова слышу Слепого Флейтиста в сердце Хаоса. Не было ли это эхом того, что заполняло сейчас разум Шанары?

Несмотря на ее сопротивление и проклятия, мы направились прочь от реки, и к полудню шума воды уже не было слышно. Пустыня постепенно уступала место более гостеприимному пейзажу. К вечеру мы нашли источник с чистой водой и напились досыта. Какой-то крестьянин, уходя от вооруженных орд, бесчинствовавших в этих краях, оставил амбар, полный зерна, сушеных кореньев и свежего сена, где мы впервые провели ночь во вполне сносных условиях.

Однако единственный глоток из Стикса стер из памяти Шанары все воспоминания о ее пребывании под землей. Возможно, это стало для нее благом, поскольку ей казалось, что мы снова в Немедии и возвращаемся в город, где впервые полюбили друг друга. Никакие мои слова не могли изменить этой уверенности. Воспоминания о плене, ужасе, насилии исчезли из ее памяти. Она смущенно разглядывала лохмотья своего платья, мою металлическую руку, свои исхудавшие и огрубевшие ладони, но когда я попытался рассказать ей о том, что случилось, она лишь непонимающе качала головой. Она ничего не помнила, и я чувствовал, что это к лучшему, поскольку, лежа в моих объятиях, она становилась все той же юной девушкой, какой была давным-давно, когда я только переходил от жизни волка к жизни человека, и сердце мое снова пело от нашей любви. А к исходу следующего дня мы пришли в селение, где жили люди.