Прорыв на Харбин - Афанасий Белобородов

- Не беспокойтесь. Мы дадим вам сильную охрану. Б Ханьдаохэцзы как раз направляется тяжелый самоходно-артиллерийский полк с десантом стрелков.

Однако и Симидзу и другие японские генералы так настойчиво просили отправить их поскорее самолетом в Хабаровск (даже пообедать не хотели), что пришлось выполнить их просьбу. Забегая вперед, скажу, что и другие группы пленных из старшего начсостава японских войск стремились поскорее и подальше отделиться от вверенных им войск. Знали, что "русский плен" ничего общего не имеет с теми россказнями, которыми они сами же пичкали своих подчиненных. Вместе с тем их очень беспокоило не существо дела, то есть пребывание в плену, а формальная его сторона. Я уже говорил, что Кавагоэ, приехав к нам сдаваться, начал разговор с возражения против слова "капитуляция". И генерал Симидзу, прощаясь с нами, вернулся к той же теме. Привожу его слова, как они зафиксированы в протоколе допроса: "Однако нам неприятно слышать слово "пленные", мы не считаем себя пленными, так как мы прекратили военные действия в связи с высочайшим рескриптом, мы никогда не терпели поражений. Если бы продолжалась война с Советским Союзом, то все наши военные погибли бы на поле битвы. В связи с вышеуказанным прошу обратить серьезное внимание на применение слова "пленные".

Ну что ответишь на эту словесную казуистику? Пленный есть пленный, господин Симидзу. И в плену вы оказались не потому, что так повелел император, а потому, что ваша армия, как и все японские вооруженные силы в Маньчжурии, за десять дней боевых действий против советских войск понесла громадные потери и превратилась в изолированные, лишенные управления, отброшенные в сопки и болота толпы солдат и офицеров без тяжелого вооружения, боеприпасов, продовольствия. И никакая формальная фразеология но изменит этого факта.

20 августа прием пленных из состава 5-й японской армии был в основном закончен. Всего сдалось около 26 тысяч солдат и офицеров, в том числе командиры 124-й и 135-й пехотных дивизий. Последняя дислоцировалась до войны в Мишаньском укрепрайоне, и ее командование на допросе привело целый ряд цифр и фактов, которые наглядно иллюстрировали причину неудачи задуманного противником контрудара от Линькоу на юг. Перегруппировка сорвалась в самом начале. На марше 135-я дивизия, как и 125-я, о которой говорилось в предыдущих главах, понесла очень большие потери в боях с авангардами войск генерала Ксенофонтова. К моменту капитуляции в ней числилось немногим более 2000 человек, а из 64 орудий различных калибров (артиллерийский полк, артиллерия пехотных полков и ударного батальона) оставалось в строю только шесть. Минометы были потеряны все{58}.

Ударный батальон, то есть смертники, насчитывал около 1000 человек, его пехотные роты официально назывались "партизанскими" и предназначались главным образом для уничтожения нашей боевой техники. При отступлении одна рота смертников была оставлена с соответствующим заданием как раз в том районе, где 12- 13 августа произошло массовое убийство японских беженцев - женщин и детей. Судя по данным, которые удалось собрать, это злодеяние было делом рук "ударников" 135-й пехотной дивизии.

Во второй половине дня 20 августа я с оперативной группой штаба 1-й Краснознаменной армии вылетел на транспортных самолетах в Харбин. Два часа полета - и вдали показался большой город. К нему, петляя среди зеленых полей и островков леса, тянулись десятки грунтовых и несколько железных дорог. Паровозы, похожие сверху на игрушечные, попыхивая дымом, тянули за собой составы - на открытых платформах стояли танки. Это заканчивала сосредоточение к Харбину подвижная армейская группа генерала Максимова. Промелькнула под нами товарная станция с путаницей железнодорожных путей и ветками, отходящими к большим огороженным дворам, где теснились длинные строения под железными крышами - арсенал и склады инженерного имущества Квантунской армии. Прошли над ипподромом, он был пока что пуст, хотя, по сведениям, которыми мы располагали, японский гарнизон уже давно получил указание генерала Шелахова сдать и вывезти на ипподром все вооружение и боевую технику.

Самолет сделал круг и приземлился на травянистом поле аэродрома Мадзягоу. Нас встретили офицеры-десантники. Здесь был порядок. Японские истребители и бомбардировщики стояли в ряд, с зачехленными моторами, около них - охрана. Трофейные автомашины ждали на краю летного поля, и мы, не задерживаясь, отправились в город. Наступил уже вечер, наша небольшая автоколонна довольно долго кружила но глухим, темным проулкам, миновала рощу Питомника и наконец попала в центр. Здесь было много электрического света, улицы заполнены людьми, повсюду красные флаги, с тротуаров вслед нам неслось дружное русское "ура", китайское "шанго" и еще какие-то приветственные возгласы разноликой и многоязычной толпы. Нет, нас никто специально не ждал. Так в те дни в Харбине встречали каждую машину с советскими военнослужащими, каждого солдата с красной звездой на пилотке. На перекрестках мы видели группы вооруженных молодых людей - тоже с красными повязками на рукавах. Офицер, меня сопровождавший, объяснил, что это - группы местной самообороны из китайцев, корейцев и русских эмигрантов. По ночам в городе тревожно. Банды подонков, которых японская жандармерия вооружала и использовала для своих темных целей, грабят магазины, склады, отдельных горожан. "Хорошо хоть моряки и танкисты подошли,- говорил сопровождающий.- А то нам хоть надвое разорвись, все равно за городом не усмотришь".

Близ кабаре "Шанхай" стоял японский штабной автобус, возле него - пьяные японские солдаты. Они размахивали руками, о чем-то спорили и кричали, прохожие шарахались. Мы притормозили, десантники быстро выскочили из машины, затолкали мгновенно протрезвевших солдат в автобус, отобрали у них оружие и отправили восвояси. Пока мы ехали к отелю "Ямато", таких праздношатающихся групп и отдельных пьяных солдат встретили немало.

Генерала Г. А. Шелахова я застал на рабочем месте. Один гостиничный номер превратился в приемную, другой - в кабинет. Народу тьма. Проводив очередную делегацию - каких-то священнослужителей в коричневых балахонах (не православных-это ясно), Шелахов сказал мне с облегчением:

- Принимай хозяйство, Афанасий Павлантьевич. Третью ночь не сплю, голова кругом идет. Кто только не побывал тут: буддисты, мусульмане, бывшие белогвардейцы, делегация харбинских парикмахеров, делегаты от универсального магазина Чурина, врачи, рикши, вагоновожатые, владелец игорного дома на Пристани, какой-то нервный субъект, отрекомендовавшийся дядей знаменитой гадалки Веры Грозиной, делец, сообщивший шепотом, что он может за сходную цену поставить бумагу с водяными знаками для печатания китайских юаней, и прочая, и прочая. Устал я. Вот нужные тебе документы, а я хоть сосну часок. Если надо, разбудишь.