Силы Хаоса: Омнибус - Кристиан Данн

Став четвертым — и последним — в этой группе, мальчик сидел глядя в окно, как и остальные трое. По темной улице проезжали машины, щадяще приглушив свет фар. Облачное небо заслонили башни, на каждом шпиле светились огромные надписи, рекламировавшие всякие штуки, без которых не могут жить взрослые.

Мальчик повернулся к учительнице. Некоторое время он слушал, как она рассказывает о языке, о новых словах, которые другие ученики — способные — теперь будут знать. Мальчик не понимал. Как могут какие-то слова быть новыми? Они все уже не раз попадались ему в книгах, что были у его матери.

Учительница заметила его взгляд и запнулась. Обычно она не обращала на мальчика внимания, с давно выработавшейся привычкой забывая о том, что он находится в классе. Отводить взгляд он не стал. Может, она попробует и его научить новым словам?

Да, она попробовала. Она указала на мерцающий экран и спросила, знает ли он, что значит написанное там слово.

Мальчик не ответил. Мальчик вообще редко отвечал на вопросы учителей. Он подозревал, что именно поэтому взрослые считали его «малоспособным».

Прозвенел короткий звонок, уроки на сегодня закончились, и все ученики встали со своих мест. Большинство складывали тетради, «малоспособные» же складывали обрывки бумаги с незатейливыми каракулями. Мальчику собирать было нечего, так как почти весь вечер он просто смотрел в окно.

Путь домой занимал больше часа, а в тот день из-за дождя получилось еще дольше. На дорогах скопились пробки, машины застряли намертво, и мальчик слушал, как переругиваются водители. Где-то совсем рядом, в паре домов от улицы, по которой он шел, раздался треск стрельбы — две банды устроили разборки. Интересно, что за банды и какими потерями все обернулось?

Чуть позже мальчика нагнал его друг; обычное дело, но мальчик надеялся, что этим вечером ему удастся побыть одному. Он улыбнулся, скрывая досаду. Друг улыбнулся в ответ.

На самом деле друг другом не был. Они дружили только потому, что дружили — по-настоящему — их матери, да и жили они в соседних квартирах.

— Учительница тебя сегодня вызывала, — сказал его друг, как будто мальчик и сам этого не заметил.

— Вызывала.

— А почему ты не ответил? Не знал что сказать?

В этом-то и была проблема. Мальчик никогда не знал, что нужно сказать, даже когда знал правильный ответ.

— Не понимаю, зачем нам вообще учиться, — признался он наконец.

Город вокруг жил обычной жизнью. С соседней улицы донесся визг шин. Множество голосов, кто-то кричал — обвиняя, требуя, умоляя, — другие кричали в ответ. В ближайших зданиях слышался ритмичный гул музыки.

— Чтобы набраться знаний, — ответил друг. Мать мальчика однажды сказала, что тот станет «настоящим сердцеедом», когда вырастет. С чего бы? По мнению мальчика, его друг умел только смущаться, или злиться, или злиться из-за того, что смутился.

— Я и так знаю все, о чем рассказывает учительница, — мальчик пожал плечами. — И зачем нам нужны знания? Вот этого я не понимаю.

— Нужны, потому что… нужны. — Его друг смутился, что вызвало у мальчика улыбку. — А ты если и решишь открыть рот, то только чтобы задать какой-нибудь кретинский вопрос.

Ну и ладно. В таких вещах его друг ничего не понимал.

Когда они были на полпути домой, мальчик внезапно остановился. Они шли через переплетение переулков, которые взрослые окрестили Лабиринтом, и сейчас мальчик вглядывался в одну из узких боковых улиц. Он не прятался и не высовывался; он просто смотрел.

— Что там? — спросил его друг.

Мальчик не ответил.

— О, — добавил товарищ секундой позже. — Пойдем, а то они нас заметят.

Мальчик не двинулся с места. Узкая улица была завалена мусором, и на одной из куч обнималась пара. Точнее, мужчина обнимал женщину, а та безвольно лежала на грязной земле, одежда где разрезана, где просто разорвана. Голова женщины была повернута в сторону детей, и пока мужчина ерзал на ней, она не отводила от мальчиков черных глаз.

— Пойдем же… — прошептал его друг, оттаскивая его прочь.

Какое-то время мальчик ничего не говорил, но его товарищ старался за двоих:

— Ты так пялился, что нас запросто могли пристрелить. Мать хорошим манерам не учила? Нельзя вот так открыто смотреть.

— Она плакала, — сказал мальчик.

— Откуда ты знаешь? Просто показалось.

Мальчик посмотрел на товарища.

— Она плакала, Ксарл.

После этого его друг заткнулся. Они молча прошли сквозь Лабиринт и даже не попрощались, когда добрались до шпиля, в котором жили.

В тот вечер мать мальчика рано вернулась домой. По запаху он понял, что она варит лапшу; из-за пластековой раздвижной двери, отделявшей кухню от единственной комнаты, доносилось негромкое пение.

Когда она вернулась в комнату, то опустила рукава до запястий, так что ткань прикрыла татуировки на предплечьях. Она всегда старалась их вот так спрятать, и мальчик никогда ни слова не говорил по этому поводу. Специальные символы, нанесенные на ее кожу, указывали, кто владел этой женщиной. Это мальчик знал, но подозревал, что у татуировок есть и другое значение.

— Сегодня со мной связались из твоей школы, — мать кивнула в сторону настенного экрана. Сейчас на нем были только зернистые помехи, но мальчик без труда представил, как на нем появилось лицо учительницы.

— Это из-за того, что я малоспособный?

— С чего ты взял?

— Потому что ничего плохого я не сделал. Я никогда не делаю ничего плохого. Значит, потому что малоспособный.

Мать присела на краешек кровати и сложила руки на коленях. Она недавно вымыла голову, и мокрые волосы казались темными. Вообще-то она была блондинкой — редкий случай среди обитателей этого города.

— Скажешь, в чем дело?

Мальчик сел рядом, и она с радостью обвила его руками.

— Я не понимаю, для чего мне школа, — ответил он. — Мы должны учиться, но я не понимаю зачем.

— Чтобы стать лучше, — сказала она. — Тогда ты сможешь жить на Окраине и работать где-то… где будет не так плохо, как здесь.

К концу фразы голос матери стал совсем тихим; она почесывала татуировку на предплечье, не отдавая себе отчета в том, что делает.

— Этому не бывать, — возразил мальчик и улыбнулся, чтобы ее подбодрить. В ответ она обняла его, прижала к себе, как делала всякий вечер, когда хозяин избивал ее. В такие вечера кровь с ее лица капала ему на волосы; в этот вечер капали лишь слезы.

— Почему нет?

— Я пойду в банду, как мой отец. И Ксарл пойдет — тоже как его отец. И нас обоих убьют на улице, как убивают всех. — Мальчик казался скорее задумчивым, чем печальным. Такие слова разбивали сердце его матери, но в нем самом не вызывали особых эмоций. — На Окраине же не лучше? Ну, не сильно лучше?

Теперь она и вправду плакала — так же, как плакала та женщина в переулке. В глазах та же пустота, та же мертвая безнадежность.

— Нет, — призналась она шепотом. — Что там, что здесь — одинаково.

— Тогда зачем мне ходить в школу? Зачем ты тратишь деньги и покупаешь мне все эти книги?

Она задумалась, прежде чем ответить. Мальчик слышал, как она с трудом сглотнула, чувствовал, как она дрожит.

— Мама?

— Ты можешь сделать еще кое-то. — Теперь она укачивала его так, как делала, когда сын был маленьким. — Если ты покажешь, что не такой, как другие дети, что ты лучше, умнее и понятливее их, то сможешь навсегда выбраться с этой планеты.

Мальчик посмотрел на нее, думая, что ослышался. А если и нет, он не был уверен, что ему нравится такое предложение.

— Выбраться с планеты? Совсем? Но кто будет… — Он чуть не сказал «…заботиться о тебе», но от этого мать бы только снова расплакалась. — Кто будет с тобой рядом?

— Не надо обо мне волноваться, все со мной будет хорошо. Но прошу тебя, пожалуйста, отвечай, когда учитель тебя спрашивает. Ты должен показать, насколько ты умный. Это важно.

— Но куда я потом отправлюсь? И чем буду заниматься?

— Куда захочешь, и делать сможешь все, что захочешь. — Теперь она улыбнулась. — Герои могут делать все что хотят.

— Герои? — Сама идея заставила его рассмеяться. Для матери его смех был лучшим лекарством от грусти — он уже достаточно вырос, чтобы заметить это, но пока еще не понимал, почему столь простые вещи, как смех детей, так действуют на родителей.

— Да. Если ты пройдешь испытания, тебя возьмут в легион. Ты станешь героем, рыцарем, что странствует среди звезд.

Мальчик долго и пристально смотрел на нее.

— Мама, а сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— Ты слишком стара для испытаний?

Она поцеловала его в лоб, прежде чем ответить. Потом внезапно снова улыбнулась, и напряжение, повисшее в маленькой комнате, рассеялось.