Защитники неба - Леонид Михайлович Млечин

Яковлевна Буровская, в молодости играла у Константина Сергеевича Станиславского в Московском художественном театре. Но ей пришлось покинуть театр, когда в царской России артистам-евреям запретили выступать на столичной сцене. Она вышла замуж за журналиста Бориса Иосифовича Харитона, редактора газеты «Речь». Потом у нее начался роман с драматургом Осипом Дымовым. Ревнивый муж стрелял в счастливого соперника. Все остались живы. Но Мирра Яковлевна ушла от мужа. Она жила в Германии, где вышла замуж за профессора-психоаналитика Макса Эйтингона, ученика Зигмунда Фрейда. Эйтингон возглавил Международное общество психоаналитиков. Создавал институты психоанализа, открывал издательства и библиотеки научной литературы, выпускаемой за его счет. И всячески помогал русской эмиграции. Юлий Харитон вспоминал, как заехал к матери в Берлин в 1928 году, возвращаясь в Россию из Англии:

«Я подошел к газетному киоску, выбрал ряд газет и был поражен количеством и тоном фашистской литературы. Вечером я спросил профессора Эйтингона, не кажется ли ему, что Германия полным ходом движется к фашизму.

Он улыбнулся:

— Это все чепуха, над ними все смеются, это просто мода. Через несколько лет о них все забудут.

Как трудно отказаться от веры в то, что привычный образ жизни является абсолютно стабильным! Ведь это было всего за пять лет до прихода Гитлера к власти».

В 1933 году его мать вместе со вторым мужем уехала в Палестину.

А его отца, Бориса Харитона, выслали из Советской России в 1922 году. Он жил в Риге, редактировал русскоязычную газету «Сегодня». Когда в 1940 году Латвия вошла в состав Советского Союза, его арестовали, и он погиб в лагере.

Как же человека с такими родителями подпускать к секретным работам? Но Лаврентию Павловичу Берии нужен был успех, а ему объяснили, что именно Харитон справится с атомным проектом.

Известный журналист Ярослав Кириллович Голованов рассказывал в «Комсомольской правде»:

«Из Арзамаса-16 мы возвращались вместе с академиком Харитоном в его вагоне.

Спрашиваю:

— Юлий Борисович, ведь вы довольно часто встречались с Берией. Вы не поинтересовались у него судьбой вашего отца?

Он долго молчал.

Потом говорит:

— Такой вопрос мог бы помешать моей работе…»

Колыбель советской физики

Юлий Харитон учился в питерском Политехническом институте, который со временем назовут «колыбелью советской физики». И увлекся физикой — под влиянием академика Абрама Федоровича Иоффе. Харитон вспоминал: «После нескольких лекций я понял, что самое интересное на свете — это физика. Каждая лекция была для меня праздником. А через некоторое время я узнал, что существует совсем недавно организованный физико-механический факультет, а его декан — Иоффе. Я понял, что надо переходить на этот факультет».

Бывшие студенты Абрама Иоффе, сами ставшие академиками, вспоминали: «Воцарялась мертвая тишина, и звонкий голос Иоффе (ему в ту пору было 40 лет) уводил студентов в мир физических образов, имевших очень мало общего с сухим содержанием учебников, которыми можно было пользоваться в библиотеке».

По рекомендации будущего академика Петра Леонидовича Капицы с 1926 года Юлий Харитон под руководством знаменитого британского физика Эрнста Резерфорда работал в Кавендишской лаборатории. В 1928-м вернулся в Ленинград.

Он вспоминал: «Думая о будущем направлении исследований, я пришел к выводу, что надо заниматься взрывчатыми веществами, что это интереснейшие химические процессы, связанные и с химией, и с физикой, что они будут полезны для военного дела».

В 1939 году Юлий Харитон первым рассчитал цепную реакцию деления урана. Харитон и другой молодой физик, Яков Борисович Зельдович, на семинаре в Питере изложили предпосылки возникновения ядерного взрыва и оценили его разрушительную силу. Харитон рассказывал: «Очень быстро выяснилось, что это очень интересная проблема, что вполне возможны и взрывные ядерные реакции. Кто-то уже явно предчувствовал, что мы находимся на пороге скачка в ядерной физике. Я тоже чувствовал: что-то назревает».

Роль разведки

В начале войны Юлий Харитон занимался разработкой взрывчатых веществ, гранат и снарядов, за что получил первую награду — орден Красной Звезды. Пока академик Игорь Курчатов не привлек его к атомной программе.

Советским ученым, занятым созданием ядерного взрывного устройства, помогала разведка, получившая доступ к результатам секретных британских и американских исследований. Атомной тематикой занимались и военная, и политическая разведка[11]. В 1943 году в Соединенных Штатах сформировали отдельную резидентуру для сбора научно-технической информации под руководством Леонида Романовича Квасникова, по образованию инженера-механика. Усилия разведаппарата в Соединенных Штатах были сосредоточены на атомных делах, и эта работа увенчалась грандиозным успехом. Разведчики обеспечили огромный поток информации о том, как идет работа над ядерным оружием в американских лабораториях.

Какую именно роль сыграла разведывательная информация в создании советской атомной бомбы? Руководитель атомного проекта академик Игорь Васильевич Курчатов считал, что славу ученые и разведчики должны поделить пополам. Академик Харитон, который после Курчатова руководил созданием ядерного оружия, утверждал: «Несомненно, поступавшая разведывательная информация способствовала ускорению наших работ. Однако в целом эта информация сыграла важную, но вспомогательную роль, поскольку у нас существовал собственный альтернативный проект создания атомной бомбы, успешно реализованный примерно через два года после первого испытания».

Сами разведчики скромно говорят, что они всего лишь помогали ученым. Но помогли очень значимо. Рассекречены донесения, которые разведка передавала непосредственно Курчатову. Это многостраничные отчеты, испещренные формулами, о ходе американских разработок. Курчатов показывал донесения коллегам. Они говорили, что бы им еще хотелось узнать, и через некоторое время приходил точный ответ.

С сентября 1941 года о ядерных исследованиях в военной сфере в Москву докладывал резидент внешней разведки в Лондоне Анатолий Вениаминович Горский. Его агентом был Джон Кэрнкросс, который в 1941 году служил личным секретарем барона Мориса Хэнки, министра и руководителя правительственного Научно-консультативного комитета. Лорд Хэнки председательствовал на самых секретных совещаниях, где речь шла о новом оружии, в том числе ведал выделением денег на атомный проект.

Сотрудничавший с советской разведкой британский дипломат Дональд Маклейн служил в центральном аппарате Форин Офис. В мае 1944 года его перевели в британское посольство в Вашингтоне. Маклейн старательно посещал совещания, посвященные судьбе атомной энергии, и обо всем информировал Москву.

Советскую военную разведку физик-экспериментатор Алан Нанн Мэй снабжал не только докладами о ходе работ над ядерной бомбой, но и пробами обогащенного урана.

Сотрудника Главного разведывательного управления Красной армии Жоржа Абрамовича Коваля в 1940 году переправили в США. Одаренный химик, он трудился в лаборатории в Ок-Ридже (штат Теннесси), где занимались обогащением урана и плутония. Потом — в городе Дейтон (штат Огайо), где разрабатывали нейтронные взрыватели.

Военная разведка знала очень многое. Начальник Первого управления ГРУ полковник Михаил Абрамович Мильштейн писал в Наркомат госбезопасности: «Направляю согласно вашей просьбе негатив схемы уранового котла на пленке в количестве 20