Казачонок 1860. Том 2 (СИ) - Насоновский Сергей

Дед перевел взгляд на Аслана. Тот как раз входил в горницу, руки о холстину вытирал — видно, слушал снаружи.

— Заходи, джигит, — махнул ему дед. — Разговор у нас семейный будет. Коли ты уже нам человек не чужой.

Мы расселись вокруг стола. Аленка пристроилась ближе к печи, но уши, понятно, на нашей стороне. Машка вообще глазами хлопает, как совенок.

Дед постучал костяшками по столешнице.

— Ты, Аслан, вот что… — начал он. — Не первый день под нашей крышей живешь. В бою с Гришей рядом стоял. Я к тебе пригляделся. Муж ты достойный. Червоточины не приметил. Только время нынче такое: мало шашкой махать да порох жечь — уклад соблюдать надо. А коли ты и вправду осесть на земле этой хочешь, да породниться с родом нашим… вопрос веры во главе угла.

Аслан чуть побледнел, но глаз не отвел.

— Дед Игнат, — сказал он негромко. Помолчал миг, будто подбирал слова.

— Мать моя, царство ей Небесное, была из казачек. В православной вере воспитана. А то, что ее силком в полон увели в юности, — не ее вина. Отец мой был мусульманин. Я его уважаю, и матушку мою он любил. Как они сошлись — мне не ведомо. Их обоих уже нет. В ауле, который я с детства домом считал, мне не рады. Братья по отцу полукровкой зовут… да не в крови тут дело, — он стиснул челюсть. — Жадность. Не хотят, чтобы я главным наследником стал, как старший сын.

Он чуть перевел дыхание и продолжил ровнее:

— Я много думал. О мести… о семье… о вере. От вас за это время я только добро видел. И впервые в своей жизни узнал, как жить в настоящей семье.

В хате стало тихо. Даже печь, казалось, потрескивать перестала.

— Поэтому хочу принять веру предков моей матери. Христиане и мусульмане — люди книги. И в Коране и Библии общего очень много. Кому нужно людей с разной верой лбами сталкивать — я не ведаю. Началось это давно и, видно, скоро не кончится. Но если мне предстоит выбирать между семьей и верой… я выбираю семью. И веру готов сменить. Чтобы и перед Богом, и перед людьми, и перед собой быть честным.

Аслан поднял голову.

— Если станичники не прогонят меня… прошу принять меня в вашу веру. И еще прошу руки Алены. Машеньку стану воспитывать, как дочь родную. А даст Господь — Алена мне и сыновей народит.

У Аленки ложка выскользнула из пальцев и звякнула о миску. Она вспыхнула, но взгляд не спрятала.

Дед встал. Обошел стол и остановился напротив Аслана. Смотрел долго, пристально.

— Значит, решил, — хмыкнул Игнат. — Это правильно.

Он положил ладонь Аслану на плечо.

— Крещение — дело не шуточное. Батюшку позовем, потолкуем. Он разумнее нас скажет — как и когда. Ты ему все расскажешь… может, и родственников по матери сыщем, если живы.

Потом дед повернулся к Аленке.

— А ты что скажешь, внучка? Силой тебя никто замуж не спроваживает.

Она сглотнула, вытерла руки о передник.

— Я… не против, дедушка, — выговорила наконец. — Раз Аслан… и коли ты благословишь — я согласна.

Дед кивнул. Перекрестился неторопливо.

— Ну, ежели так… значит, по уму сделаем. Сначала вопрос крещения решим. Потом — помолвка. А свадьбу… — он прищурился, прикидывая, — на осень следующего года. После жатвы, ближе к Покрову. До той поры у вас время будет друг к другу присмотреться.

Он протянул руку Аслану. Тот крепко пожал.

— Слово держать умеешь, джигит?

— Умею, — спокойно ответил Аслан.

— Тогда считай, что заручились, — подвел итог дед. — Остальное батюшка лучше ведает.

Аленка всхлипнула — и тут же улыбнулась. Машка зашептала ей что-то в ухо, но та только отмахнулась. Статус у девушки теперь другой: не вдова, а невеста. А это в станице значит немало.

Под вечер, когда шум в хате улегся, дед по обыкновению выбрался на завалинку. Я, понятно, за ним.

Воздух стоял сыроватый, ноябрьский. С площади еще доносился гул — обсуждали новости, награды, будущие перемены.

— Сядь, Гриша, — сказал дед. — Побалакаем.

Он не спеша набил трубку, запалил, втянул дым. Потом сказал:

— Гляжу на тебя, внучек, и думаю: шустро жизнь повернулась. Еще недавно под ногами путался, а теперь — взрослым, почитай, признали. И не кто-нибудь, а сам наказной атаман бумагу дал.

Дед выпустил клуб дыма, посмотрел в темноту, куда улица уходила.

— Ты лихо взял… только не всегда так просто будет. То варнаков нашел, то горцев спеленал. На каждого доброго воина другой найдется — еще добрей. И врагов своих, Гриша, недооценивать нельзя.

Я молча кивнул.

— Мой прадед двоюродный выходит, Семен Прохоров, — продолжал Игнат, — с французом воевал. Они на Дону жили. Наши то терские линейные тогда стояли в Грузии против турок, да персов. А вот донцы лихо рубились. Французов тогда гнали… аж до самого Парижу.

Он усмехнулся краешком рта.

— Рассказывал, — дед выпустил струйку дыма, — как наши казаки по всяким там ихним землям шастали. Французскую кавалерию гоняли и в хвост и в гриву. И командование армии русской казачков на самые сложные участки бросало. А вот французы энти, против нашего брата польских уланов кидали. Бедовый, и отчаянный народ эти пшеки, Гриша.

Он усмехнулся краешком рта.

— И резались славяне меж собой, уже не в первый раз за чужие интересы. И для брата казака нашего, Гриша уланы те почитай были самым сложным противником. Вот и мотай на ус.

Я подумал, что и в моем времени все осталось на своих местах.

— Вот, как война с французом кончилась. Тогда прадед мой вернулся с Грузии и посадил яблони те.

«Да, дела…— подумал я, — оказывается у садов тех история длинная. И, по совести, надо их обязательно до ума довести. Так и для живых хорошо и память предков не сотрется!»

— Чего задумался, внучек, давай уже ступай спать, завтра поди дел опять невпроворот!

— Да дедушка, ты прав! Дел предстоит немало!

Глава 23

Ноябрьские встречи

Наступило 25 ноября 1860 года. Градусника у нас, понятное дело, нет, но по ощущениям днем градусов пять тепла. Ночью уже прихватывает всерьез: по утрам земля звенит коркой. Зима подбирается. Скоро можно будет ледник набивать.

— Гриша, — сказал дед за завтраком, — Семен Тарасов заглядывал, пока ты вокруг станицы носился.

— Чего хотел?

— Просил, чтобы ты сегодня зашел, коли получится.

— Случилось что?

— Не похоже. Поговорить, видать, хочет.

— Добре. Схожу, мне не трудно.

К обеду я уже шел к дому Тарасовых.

— Здорово дневали, хозяева! — крикнул я.

Выглянул Семен.

— Слава Богу, Гриша, — кивнул он. — Проходи в хату, поджидали тебя.

— Марфа! — окликнул хозяин в сторону избы. — Гостя встречай.

На пороге показалась казачка средних лет: румяная, в чистом переднике, с внимательным, добрым взглядом.

— Ох, батюшки… — всплеснула руками. — Проходи, проходи.

Устинья стояла у печи, с рушником в руках. Щеки розовые, глаза живые. И главное — взгляд уже не тот затравленный, что был раньше.

— Здорово живете, Устинья, — сказал я, улыбаясь. — Как здоровьице?

— Слава Богу, Григорий, — ответила она и чуть смутилась.

— Садись, Гриша, садись, — засуетился Семен. — Марфа, неси на стол.

Пока хозяйка хлопотала, Семен заговорил, будто давно готовился.

— Мы тебе, Григорий, спасибо сказать хотим, по-человечески. Ты, может, и не понимаешь, какое дело для нашей семьи сделал.

Он глянул на дочь, потом снова на меня.

— Дядька Семен, будет вам, — отмахнулся я. — Говорено уже: старое поминать не станем.

Марфа поставила тарелки, хлеб, кружки. Мы принялись за щи. И тут в дверях показался еще один гость.

Высокий, плечистый парень, лет под двадцать, может, чуть больше. Темно-серая черкеска, волосы приглажены. Вошел — и на полшаге запнулся, увидев меня.

— А вот и Егор наш, — оживился Семен. — Леднов. Из Боровской. Жених Устиньи.

Парень кивнул.

— Здрав будь, казачонок, — сказал он. — Слыхал про тебя.

— И тебе поздорову, Егор.

Устинья улыбнулась — тихо, но так, что сразу ясно: за спиной у нее теперь есть опора.