Казачонок 1860. Том 2 (СИ) - Насоновский Сергей

— Во гляди, эта шашка правильно заточена для конного боя, — сказал Семен, достав со стеллажа клинок. — Первая треть от рукояти — почти тупая, середина — тупой клин, «под зубило», и только третья треть, у острия, заточена под бритву. Удар в конном бою, Гриша, наносят как раз этой третьей, то есть острием. Вторая треть нужна, чтобы по одоспешенному воину работать, но нынче в панцирях уже не воюют. И такими шашками, в основном, степовые казаки на Яике, Дону пользуются.

— У нас на Кавказе, — продолжил он, — любят, чтобы вся кромка как бритва была. Горы, пешим строем часто рубиться случается. Там и по руке рубанешь, и по ноге, и по тулову, — ухмыльнулся он. — Но, если клинок весь злой, так его и сломать легче, и чужой удар на него принимать жалко.

— А вы как предпочитаете? — спросил я.

— Я, — он пожал плечами, — по старинке. Чтобы ближе к эфесу клинок потолще и потупее, а к острию — поострей. Это если по уму делать. Но тут от мастера много зависит.

Он резко дернулся, имитируя удар сверху. Я по инерции подставил середину клинка.

— Вот! — Семен кивнул. — Крепким местом чужую силу встречаешь. А потом уже кончиком отвечаешь — в открывшееся место. Не наоборот, запомни это, вьюнош.

Мы еще немного поработали в этом ритме. Потом он отступил, взял в левую руку короткий кинжал.

— Теперь смотри. Обоерукие бойцы, — он помахал клинком и кинжалом. — У тебя, грубо говоря, две руки. Правой рубишь, левой врага режешь, подцепляешь, кисть отсекаешь. Понимаешь? И это далеко не всегда с двумя шашками. Чаще у нас на Кавказе как раз в левой руке кинжал добрый держат.

— Похоже на ножевой бой, — сказал я.

— Дурья твоя башка, — фыркнул Семен. — Я о другом. Когда против тебя такой мастер встанет, запоминай: к нему ближе, чем на три шага, лучше не подходить, если не уверен. Особенно если две шашки у него. Он вокруг себя круг устроит, словно кокон — и все, что в него попадает, будет шинковать. Мастеров таких немного осталось, но имеются.

Он сменил кинжал в левой на шашку, сделал несколько быстрых связок. Клинки описали невероятную фигуру. С первого взгляда казалось, что она была хаотичной, но я-то понимал, что там все по уму.

— Бают, — Семен чуть усмехнулся, — что мастера бывало и пулю из кремневого ружья отбить успевали. И у меня такое разок в бою было у самого. Но говорят, в старину такие были воины, что и пулей не возьмешь. Эх… Умирает, Гриша, это искусство потихоньку. И один из этих мастеров был пращур твой, Прохоров Алексей. Много про него слыхал. Потом как-нибудь поведаю.

Он убрал шашки и достал другой, смутно знакомый мне клинок.

— А вот это, — сказал он, — совсем из другой сказки. Рапира. С испанского, говорят, так и переводится — меч для городской, гражданской одежды.

Он бесшумно провел клинком по воздуху.

— Тут не рубка, тут колоть надо. Ежели по дворянским правилам — поклоны, секунданты, перчатки кидают, малохольные. Это не бой, это представление, хоть и кровавое порой. В настоящем деле, — он кивнул на шашку, — такой ерундой никогда не майся. Коли есть угроза — руби к чертям собачьим. А рапира, шпага — для господ, пущай развлекаются.

— Как японская катана? — не удержался я.

Семен прищурился.

— Слыхал я от офицеров про такие азиатские клинки, — признал он.— Но видывать не доводилось. Говорят тоже при гражданской одежде носят, как знак дворянского сословия. Но в тесной комнате гнутся, а шашка наша и в степи, и в сарае рубит будь здоров. Так что не завидуй узкоглазым, у нас свое есть. Где, Гриша, родился, там и пригодился.

Мы еще с полчаса отрабатывали шаги, уходы, короткие выпады. Пот катился по спине, воздух в сарае стал тяжелее, в голове, наоборот, прояснилось.

Наконец Семен махнул рукой.

— Хватит на сегодня. А то вдруг опять пьяный медведь нападет, а ты уставший, — расхохотался он. — Скажут потом казаки, что казачонка Феофанович загонял.

Он еще посмеялся, и мы вышли во двор. Семен плеснул воды в ушат, я ополоснул лицо, зачерпнул ковшом.

— Семен Феофанович, — начал я, когда дыхание хоть немного успокоилось, — я заодно совет спросить хотел.

— А, — он усмехнулся. — Говори.

Я коротко рассказал про сады с яблоками. Как мы с Асланом там лазили, как на нас пьяный медведь вывалился, про склон, деревья, требующие ухода доброго, про замысел делать крепкие напитки не «абы как», а по уму. И добрые, для людей, не шмурдяк какой.

Семен слушал, не перебивая. Только иногда кивал, когда я описывал рельеф и примерно сколько там яблонь.

— По уму нужен отдельный погреб под энто дело, — закончил я. — Тот, что есть, мал больно. Надо все по науке устроить. Еще и перегон под крепкое ставить. Вот и думаю — может, подскажете что?

— Дык, тебе погреб да амбар над ним ставить надо, — сказал он.

— Вот и я так думаю.

Семен почесал подбородок.

— Место у тебя уже намечено? — спросил он.

— К атаману хотел сходить, вдруг земли прирежет за нашим двором. Там сейчас покосы, но нам не так чтобы много и надо, — честно сказал я.

Он усмехнулся.

— Так, Гришка, ты узнай, а коли отказ получишь, то стройся у меня. Ведь по земле круг казачий решать станет, а там ни пойми как вывернут. Особо бабы завистливые, накрутят стариков, сплетницы окаянные. Знаю, попадал уже в такие ситуации. А у меня если что тут дорога есть, до сада твоего немного ближе, и я, если нужно, присмотреть смогу, пока ты медведей пьяных валяешь, — опять расхохотался он, на этот раз даже закашлялся.

— Да будет уже, Семен Феофанович, — фыркнул я. — Будто я зверя заставлял виноград забродивший жрать. А мысль тут дело сделать здравая, мне нравится.

— Там как раз бугорок есть за моим огородом. Земля сухая, вода правда не близко. Погреб там копать в самый раз. Я там раньше саживал разное, да теперь и не к чему.

— Понимаю, — кивнул я. — Но уже шаг вперед, вдруг свезет. А то дед только ругается на мои мысли по стройке.

— Дед твой мудрее нас обоих будет, — фыркнул Семен. — Но мысль и правда хорошая. И дело станице не во вред. Я только за.

Дома дед сидел у стола, пыхтел трубкой. Алена хлопотала у печи, в углу Хан лениво теребил когтем кусок медвежатины. Сокол стал чаще в хате появляться. Даже Машка к нему уже привыкла, как к домашней кошке.

— Ну, выкладывай, — сказал дед, когда я сел напротив. — Чего глаза горят?

Я глубоко вдохнул и начал: про сады, про наши земли, про то, что с него каждый год можно жить, а не только с трофеев. Про идею с погребом, амбаром, про то, что, если не прирежут немного земли ко двору в станице, то рядом на выселках Семена есть доброе место и он не против, если мы там строиться вознамеримся.

Дед сначала слушал молча. Потом отложил трубку, стукнул костяшками по столешнице.

— Гришка, — начал он медленно, — ты вот когда маленький в лужу падал, тоже сразу корабли строить хотел. Чтобы по морям плавать. Сейчас, гляжу, не сильно переменился. Все идеи-то у тебя завиральные. Но и здравое зерно имеется, отрицать не стану.

— Надо делать по уму, деда, — ответил я. — Земля есть, думаю, атаман не откажет. Яблоки есть. Руки есть. Если наладить все нормально, станица только выиграет. И нам хорошо будет.

Он долго смотрел, будто взвешивал что-то на невидимых весах.

— Далеко мыслишь, чертяка, — наконец сказал он. — Я в твои годы думал, как бы зиму пережить да чтобы на войну не с голым задом идти, как срок придет. А ты амбары строить собираешься.

Он вздохнул, почесал лоб.

— Ладно, — сказал дед. — Раз уж взялся, делай по науке своей. Я тебе палки в колеса вставлять не буду. Но и чуда не жди. Земля — это общее дело. Тут не только мы, тут все общество на кругу решать будет.

— Понимаю, — кивнул я.

— Вот и хорошо. Тогда иди к атаману, — дед поднял глаза. — Сам с ним говори. Мое слово у тебя есть, но дальше решай сам, коли шустрый такой.

— Тогда завтра поутру к Гавриле Трофимовичу схожу, — подытожил я.

— Вот и добре, сходи, внучек, обскажи как есть.