Витебский вокзал, или Вечерние прогулки через годы - Давид Симанович

через себя, черпая что-то из биографий родных и близких людей, а может, каких-то собственных воспоминаний…" И прочел то, что записал после Орши… Мне 13 тринадцать лет. Только закончилась война. Тогда попала ко в руки маленькая книжечка: Иосиф Уткин - "Заздравная песня". Я тут же выучил ее всю наизусть, верней, она сама выучилась. Особенно часто я читал товарищам стихотворение, которым книжка заканчивалась. Называлось оно "Баллада о Заслонове и его адъютанте". Конечно, мне тогда и в голову не пришло, что через много лет, постоянно приезжая в Оршу, буду я стоять у памятника Заслонову над могилой, в которой похоронены командир и его отважный адъютант, и вместе с ветеранами-железнодорожниками из Оршанского депо однажды приду к старенькой маме Женьки, погибшего за мое детство. И буду разговаривать с ней - Еленой Захаровной Кардовской - о ее сыне. А за семь или восемь лет до того в краю, о котором потом написал, в Витебске побывал автор этих строк поэт Иосиф Уткин. По воспоминаниям, он выступил в клубе трикотажников, куда собирались и цеткинцы, и кимовцы. И был на вечере встречи с комсомольским поэтом битком набит не очень привычный к таким мероприятиям клуб. На сцене молодой - ему чуть больше тридцати - кудрявый Иосиф Уткин. Его принимали горячо, потому что читал он стихи простые, понятные, доступные рабочим. И зал то грустил, слушая начало "Повести о рыжем Мотэле" или стихотворение "Мальчишку шлепнули в Иркутске", то хохотал над антирелигиозными строками "По Кузнецкой улице ехал поп на курице…" И я прочел на литобъединении "Балладу о Заслонове и его адъютанте".

25 апреля. Провели с Ремом неделю в Полоцке от Бюро. Неплохо вдвоем выступали. Общались с Николаем Петренко, пели его песни, пили зеленый чай… Мы - дважды земляки: Барборов возле Наровли, где он родился, и Полоцк, где живет и написал столько песен…

29 апреля. На очередном литобъединении рассказал, как в Союзе на секции поэзии обсуждали итоги поэтического года, я там говорил о наставничестве, о важности периода для молодых между первой и второй книжками, о воспитании гражданской позиции… Выбрали новое бюро, председатель П. Макаль, я - в членах, и Бородулин, и Свирка, и Лось… Я, выступая, говорил о Владимире Лисицыне. Он достоин того, чтобы мы приняли его посмертно в Союз писателей… А на нашем заседании обсудили новые стихи Попковича и Кляшторной.

9 мая. Послал Быкову к празднику "Письмо тебе". Уже получил открытку поздравительную: "Благодарю за память, книгу и посвящение, как-нибудь, возможно, отблагодарю тем же… надеюсь, встретимся еще на Витебщине или Гродненщине"…

17 мая. Как-то в разговоре Быков при мне сказал Карпюку: "…ты б записывал, Алексей, все, что с тобой происходит - хорошая книга получилась бы"… А происходило с Карпюком столько всякого, о чем он мне рассказывал и в Минске и в Гродно… Бровка мне говорил, что не разрешили давать о Карпюке статью в "БСЭ". И о нем и Оле Ипатовой. А Оля когда-то была учительницей в Рубе, работала в Витебском облкниготорге, ко мне приходила на телестудию и первое ее выступление было на витебском экране… Карпюк и Быков рассказывали, что на Республиканском семинаре в Каролищевичах она отказалась получать Грамоту ЦК комсомола, потому что не вручили ее талантливому Алесю Рязанову. Этого ей долго не могли простить, не принимали в Союз и, по словам Бровки, не разрешили включать в Энциклопедию… Вспомнил, как Быков у меня однажды спросил, читал ли я "Чего же ты хочешь?" Кочетова. Я гордо ответил: "Вот еще буду я читать такую мразь". "А врагов надо знать в лицо…" - укоризненно заметил Василь. Часто это повторяю, хотя какие уж там у меня враги…

И еще раз быковское о том, что надо все записывать… У нас по молодежной редакции, которую я курирую, сняли передачу по книге "Навечно я строю": "Слабые мелкие стихи, в них - обреченность…" Это о П. Когане, В. Багрицком, Н. Майорове, Б. Смоленском и др. поэтах, погибших на войне.

19 мая. Был черный понедельник. Дозвонился до издательства и наконец-то поймал своего редактора Васю Жуковича. Он был слегка растерян и сказать ничего не мог. Я понял, что все "летит в тартарары". Трубку взяла Алена Василевич и сказала, что и эта, вторая редакция, ее не устраивает, что слишком многе о Витебске, хотя все этюды, в отдельности каждый, она знала и ей казалось, что это довольно мило, но они все вместе композиционно не связаны, есть искусственность. А в заключении она предложила мне запланироваться в новой поэтической серии для юношества "Песню берите в дорогу" - примерно на 78-й год. Так закончилась моя история с "Подорожной", которая по-прежнему будет лежать в столе… Сколько надо силы и мужества, чтобы все это переносить и спокойно продолжать делать другие дела: обсуждать, кто и какую передачу будет выдавать в эфир, сидеть на политзанятиях, шутить и вдруг вспоминать, что только что в самом главном ты потерпел поражение… А вчера провели день в Летцах. Заплывал на середину озера.

20 мая. Получил книги от Александра Пухаева, пишет, что перевел три моих на осетинский, и скоро они будут напечатаны… Полгода назад я перевел его на русский - стихи уже были в печати в грузинских газетах, которые он прислал…

22 мая. Все думаю о "Подорожной". После разговора с Василевич мучился, плохо спал, а утром 20-го позвонил и говорил с Мишей Герчиком. Разговор был очень дружелюбный. Он сказал, что многое ему в рукописи нравится, вплоть до того, что с завистью он читал куски, в которые он меня "носом тыцнет" и покажет их потом, что это проза поэта, что тремя словами я делаю то, что иные целыми абзацами, что особенно хорошо то, о чем не знал совсем: "Иван Батрак написан хорошо и есть характер". Сказал, что Василевич настроена негативно, но - главное! - он вчера подписал вторую корректуру плана 76-го - и там "Подорожная" пока еще осталась… В общем договорились, что я на следующей неделе приеду, придем к общему знаменателю, потому что у него тоже есть замечания, и пойдем вместе к Василевич. Жукович тоже стоит за издание… Но сама Василевич, мне кажется, будет стоять на своем…

Сегодня на заводе радиодеталей два раза выступали с Маиной Боборико.

23 мая. Вчера до позднего вечера беседовал с кор. московского "Литературного обозрения" Верой Максименко.