Том 10. Пьесы, написанные совместно - Александр Островский

Варя. Папка, воротись! Воротись, говорю я!

Ашметьев уходит.

Папка! Папка! Ну! Пожалеешь ты меня, да будет поздно.

Действие четвертое

ЛИЦА:

Ашметьева.

Ашметьев.

Марья Петровна.

Зубарев.

Варя.

Мальков.

Боев.

Мавра Денисовна.

Сысой.

Комната в доме Ашметьевых; три двери: дверь направо — в кабинет Ашметьева. налево — в комнаты Марьи Петровны, прямо — растворенная дверь в залу.

Сысой в дверях; Ашметьев входит из кабинета.

Ашметьев. Встала Марья Петровна?

Сысой. Оне уехали-с.

Ашметьев. Так рано?

Сысой. К обедне поехали-с.

Ашметьев. Значит, скоро приедет.

Сысой. Да, должно быть, сейчас-с, последний звон был; завсегда часам к одиннадцати приезжают.

Ашметьев. Так скажи мне, когда приедет. (Направляется к двери кабинета.)

Сысой. Слушаю-с. (Уходит.)

Входит Зубарев.

Ашметьев и Зубарев.

Зубарев. Александр Львович, ваше здоровье-с?

Ашметьев. Благодарю вас, ничего.

Зубарев. Уж извините, я ранним гостем к вам.

Ашметьев. Я очень рад.

Зубарев. В город на базар ездил, к сестре заезжал.

Ашметьев. Как вы сегодня рано поднялись.

Зубарев. Рано-с… Да схватился. свою птицу-то… а ее и дома нет, и ночь не ночевала… укатила, значит, с вечера. У сестры ее нет…

Ашметьев. Вы это про Варю?

Зубарев. Да, про нее-с… Простите, Александр Львович! Я думаю, уж она ивам надоела-с. Чуть не каждый день у вас…

Ашметьев. Да ее у нас нет. Я вчера от вас поехал, так она дома была.

Зубарев (испуганно). Как-с? Боже мой! Что ж это такое? Где ж она?

Ашметьев. Я не знаю.

Зубарев. Александр Львович, Александр Львович, не бывало этого, не бывало, не пропадала она у меня совсем-то: все либо у тетки, либо у вас в доме найдется… Что думать, что думать? Заступница!.. А голова горячая, горячая голова… Придет какая мысль… А я, признаться, поточил ее это время, погонял за фырканье.

Ашметьев. Вы ее видели после моего отъезда?

Зубарев. Не видал-с, до того ли?.. День-то деньской смотаешься с заботами да с убытками… Народ, сами знаете, окаянный! Угодники великие!

Ашметьев. Да погодите ныть-то!

Зубарев. Только бы нашлась, только бы найти-то ее, живую да здоровую!..

Ашметьев. А что бы вы сделали?

Зубарев. Молебен отслужу-с, а ее запру, запру на замок, с глаз не спущу.

Ашметьев. Не было бы хуже.

Зубарев. Как же, помилуйте, Александр Львович, ведь единственная-с, одна на свете у меня — все тут! А какие времена-то, что на свете-то делается! Газеты возьмешь: там человек повесился, там застрелился, а то уж стали под дорогу под железную бросаться живьем: голова на одну сторону, а ноги на другую отскочат. Какая смертность-то! У меня в доме, положим, ничего этого смертоносного нет, одна пищаль старая, да и та не стреляет, да вот разве мышьяк держу для крыс… А вода-то, а река-то-с! Теперь все придет в голову… Коли уж человек захочет это… Ах, угодники великие!..

Ашметьев. Да что вы, как баба!.. Найдется, вероятно… да непременно найдется.

Зубарев. Ах, боже мой! Ведь единственная, всё тут… а смертность, смертность… ужасно! (Оборачивает против себя палец.) Пю! — и нет человека, вот как стало!

Ашметьев (ходит по комнате). Всё вы глупости говорите! Ничего такого нет… конечно… ну, конечно… конечно… и быть не может.

Зубарев (хватая за руку Ашметьева). Александр Львович, бога ради! Может быть, вы что-нибудь такое знаете за ней, — может, вам что известно? Ведь сердце отца… знаете, молю вас, скажите! Хоть что-нибудь скажите!

Ашметьев. Я… я ничего не знаю. Одно могу сказать, что, конечно, найдется.

Входит Анна Степановна.

Ашметьев, Зубарев, Анна Степановна.

Зубарев. Анна Степановна, мое почтение-с, здравствуйте! (Целует ей руку.)

Анна Степановна. Здравствуй, Кирилл Максимыч! Что это ты, батюшка, какой взъерошенный! Рожь-то жать начали?

Зубарев. А ну ее, рожь! Не до жнива мне теперь! Смертность, Анна Степановна, смертность убийственная! Возьмешь газеты: там человек повесился, там застрелился!

Анна Степановна. Что это ты, батюшка! Я про рожь, а он про какую-то смертность! Откуда ты ее взял? У нас, кажется, все, слава богу, тихо, благополучно, так нам-то что за дело!

Зубарев. Нет-с, Анна Степановна, разлилась, распространилась повсеместно эта зараза теперь-с! (Оборачивает палец против себя.) Пю! — и нет человека.

Анна Степановна. Что ты, что ты! Александр, да что это он, что ему чудится?

Ашметьев. Разные глупости придумывает Кирилл Максимыч, и меня-то расстроил.

Зубарев. Ах, Александр Львович, ах, Александр Львович! Единственная, всё тут… и вдруг!

Анна Степановна. Да что это? Бог с ним! Уж в своем ли он разуме? Зубарев. Неизвестны вам мои приключения, Анна Степановна, вот вы так и говорите.

Анна Степановна. Просто у тебя ум за разум зашел; а все это, скажу я тебе, от твоих денег: много очень ты о них думаешь.

Зубарев. Да будь они прокляты! В огонь все брошу, коли только… если она у меня…

Анна Степановна. Ну, пойдем отсюда! Видишь, Александр что-то расстроен, не будем надоедать ему. Пойдем, я тебя чайком угощу! Поболтаем. (Встает и идет к двери.)

Зубарев. Благодарю покорно, Анна Степановна! Да-с, какие времена! Пю! — и нет человека.

Анна Степановна и Зубарев уходят.

Ашметьев (один).

Ашметьев. Где она может быть? Куда она делась? Вчера она грозила мне, что или кинется в омут, или бросится на шею первому встречному. Судя по ее характеру и по всем обстоятельствам, скорее можно предполагать последнее, потому что топиться, собственно, не из чего. Значит, бросилась на шею… но кому — вот вопрос! Во всяком случае, она для меня потеряна. Беда с этими бурными характерами! Неудобство большое… И с чего это она так вдруг?.. Нет, такие отношения не по мне… беспокойно, очень беспокойно… Из чего тревожиться? То ли дело моя жена! Кроткая, покойная, любящая натура, это тихая пристань, у которой я отдыхаю и успокаиваюсь после бурь житейских. И странное дело, после каждой неверности, после каждого увлечения я все более и более люблю жену. Когда начнешь ее сравнивать с теми женщинами, которыми я увлекался, всегда находишь, что она много лучше их. Вот и теперь: я почти влюблен в мою Машу. Да, еще несколько недель я могу провести здесь с приятностью: я снова начну ухаживать за женой. Немножко воображения — и мне будет легко представить ее совсем другой женщиной; я так давно не видал ее, так давно не любезничал с ней, что она для меня будет иметь почти прелесть новизны… Эта перспектива мне улыбается… Никаких тревог и волнений (улыбаясь), неуспеха бояться нельзя. Чего бы лучше! Что может быть удобнее и спокойнее!

А он, мятежный, ищет бури,Как будто в бурях есть покой!

Входят Марья Петровна, одетая просто, покрытая большим платком, и Мавра Денисовна.

Ашметьев; Марья Петровна останавливается недалеко от дверей; Мавра Денисовна что-то шепчет ей на ухо, разводя руками.

Марья Петровна (Мавре Денисовне). Ну, хорошо, подожди меня в моей спальне. Я сейчас. (Спускает, платок с головы на плечи.)

Мавра Денисовна. Слушаю, матушка. (Уходит в дверь налево.)

Ашметьев (целуя жену). Здравствуй, Marie. Слышала ты новость, весьма неприятную? Варя пропала.

Марья Петровна. Не пропадет, найдется.

Ашметьев. Однако ее искали везде…

Марья Петровна. Не иголка, не затеряется. Не беспокойся, пожалуйста.

Ашметьев. Если ты покойна, так и мне беспокоиться нечего. Ты уезжала?

Марья Петровна. Да, я у обедни была.

Ашметьев. Что так часто?

Марья Петровна. Есть о чем помолиться, Александр Львович.

Ашметьев. Ты вчера что-то нехороша была, тебе о здоровье надо молиться. Ты в таком возрасте, когда наступает полное цветение пышной, роскошной женской красоты.