Том 10. Пьесы, написанные совместно - Александр Островский

Ашметьев. Едем, едем! (Берет ее за руку.)

Варя. Вот как сжал! Ой, какая у тебя сила-то! А говоришь — старик. Эх, папка! Обманщик! Я нынче так весела, так весела… так весела… я не знала прежде, а теперь знаю, что такое радость.

Ашметьев. А что ж такое радость?

Варя. Ты хочешь, чтоб я сказала? Изволь, скажу. Когда одна, так нет радости; а когда двое, как мы с тобой, вот так (обвивая руками шею Ашметьева и прилегая к нему на грудь) — вот и радость. Так ведь, папка?

Ашметьев (изнемогая от чувств). Так, так, Варя, так.

Варя. Папка, давай поживем сегодня! Чтоб не думать ни о чем, чтоб никакой мысли! Как будто на всем свете только ты да я. (Теребит Ашметьева.) Да ну, папка! Так, так, папка?

Ашметьев. Так, так.

Варя. Едем!

Уходят.

Действие третье

ЛИЦА:

Ашметьев.

Зубарев.

Варя.

Мальков.

Боев.

Мавра Денисовнa.

Запущенный старый сад в усадьбе Зубарева. Площадка, на ней кругом несколько старых скамеек, в глубине — аллея. Ночь, полная луна.

Мавра Денисовна, потом Варя.

Мавра Денисовна (громко). Варвара Кирилловна, Варя, Варенька, Варвара Кирилловна!

Варя (входя). Ну, что тебе? Что ты?

Мавра Денисовна. Где ты пропадаешь? Гостей одних оставила.

Варя. Да я сейчас с ними была; мы только что вернулись из лесу, с прогулки.

Мавра Денисовна. Знаю, что приехала, да нешто гостей бросают? Какая ж ты хозяйка после этого!

Варя. Я мечтаю.

Мавра Денисовна. Какая такая еще мечта у тебя? Мечта-то грех, от мечты-то люди открещиваются; а ты, стыда на тебя нет, ночью в сад уходишь — мечты свои разводить. Папенька-то вон сердится.

Варя. За что еще?

Мавра Денисовна. Так уж и не за что? Во всем ты правая. Отчего Марья-то Петровна уехала?

Варя. Не совсем здорова.

Мавра Денисовна. Да, как же! Дуришь, дуришь, да уж и повесничать начала. На-ка! Вешается на шею женатому! У!! Повеса, право повеса!

Варя (строго). Что ты сказала?

Мавра Денисовна. Да чего тут «сказала»?! Хорошего-то немного. Аль, по-твоему, хорошо?

Варя. Нет, что ты сказала?

Мавра Денисовна. «Что сказала, что сказала?» Сама напроказит, да к людям придирается.

Варя. Нет, что ты сказала?

Мавра Денисовна. Повеса, говорю, вот что сказала.

Варя. Что это за слово: «повеса»?

Мавра Денисовна. Какую женщину бесподобную ты огорчаешь! Ты подумала бы прежде.

Варя. Нет, что за слово: «повеса»?

Мавра Денисовна. Что ты против нее? Ничего, вот что.

Варя. Нет, ты говори, что за слово: «повеса»?

Мавра Денисовна. Слово как слово. Что пристала?

Варя. Бранное это слово.

Мавра Денисовна. Так неужто ж хорошее? Обыкновенно, бранное.

Варя. Как же ты смеешь браниться?..

Мавра Денисовна. Не за дело, что ли? По головке тебя, что ли, гладить?

Варя. Нет, как ты смеешь браниться?

Мавра Денисовна. С тобой и говорить-то свяжешься, так жизни не рад будешь.

Варя. Нет, как ты смеешь браниться?

Мавра Денисовна. Кому ж и бранить-то тебя, как не мне, — я тебя вынянчила, вырастила…

Варя. Что ты меня манной кашей кормила да пальцем мне рот утирала, так и думаешь, что вырастила.

Мавра Денисовна. А то кто же?

Варя. Ты воображаешь, что от твоей каши такая выросла?

Мавра Денисовна. А что ж, каша! Ты не брезгай! И каша — божий дар!

Варя. Меня природа вырастила.

Мавра Денисовна. Да какая такая твоя природа, чтоб тебе повесничать? Что ты — цыганка полевая, что ли? Не от цыган родилась, а от благородных родителев: папенька твой и маменька-покойница были дворяне как следует.

Варя. Погоди, погоди, еще заплачешь обо мне.

Мавра Денисовна. Да уж не раз плакала и об тебе, и от тебя — не редкость мне.

Варя. Еще не так заплачешь.

Мавра Денисовна. Что об тебе плакать-то? В солдаты тебя не возьмут.

Варя. Заплачешь, заплачешь.

Мавра Денисовна. А хоть и замуж отдадут, так, авось, не за тридевять земель, а здесь где-нибудь, по соседству.

Варя. Ух! Улечу далеко, далеко!

Мавра Денисовна. Ну, еще когда-то улетишь, а теперь ступай, папенька ищет, сердится.

Варя. За границу, в Париж, с Александр Львовичем.

Мавра Денисовна. С женатым-то? Ах, озорница, ах, озорница! Что это, батюшки, ни силы, ни власти нет над тобой. Да вот сам к тебе идет. Что уж мне тут! Я и руки врозь! Ну тебя! (Уходит.)

Входит Зубарев с письмом в руке.

Варя и Зубарев.

Зубарев (потрясая письмом). Вот оно-с, вот оно-с, дождались, дофыркались! Вот, сударыня, и радуйтесь.

Варя. Да что такое?

Зубарев. Письмо от Виктора Васильича, письмо! Вот как громом, как громом! Пишет: уезжаю в Петербург на два месяца, а может быть, и более, и желаю всего лучшего Варваре Кирилловне. Вот-с, получайте! Довольны вы?

Варя. Я его не гнала.

Зубарев. «Не гнала»! А я вам скажу, я вам все объясню, сударыня: все это ваше фырканье.

Варя. Да что такое фырканье? Я не знаю, я не фыркаю.

Зубарев. Нос кверху да ехидство — вот и фырканье! Отчего он три дня не был у нас, а сегодня повернулся, да и след простыл, почти не простясь уехал? Скажите мне, что это значит?

Варя. Почем же я знаю.

Зубарев. Ехидничать изволите. Уж я вас вызнал хорошо: как вы этакой невинностью, таким херувимчиком — уж это значит, в голове у вас непременно какое-нибудь ехидство. Уж и тут было… было, — так, без причины, он бы не уехал.

Варя. Я не знаю, я всегда одна и та же. Не могу же я чего-то показывать из себя, чего у меня нет.

Зубарев. «Не могу, не могу»! Что это такое: «не могу»? Позвольте вас спросить! Отчего ж ваш отец, все может, все несет, все глотает! Кланяется, гнется, ломается на все лады и манеры! Ну да, конечно, вам как возможно… Вы принцесса… ассирийская! Вот и дофыркались!

Варя. Что ж! Так, значит, тому и быть.

Зубарев. «Так и быть» — а! «Так и быть»! Как разговаривает! Все, все погибло, а она: «так и быть»! Как чашечку чайку не очень сладко выкушать изволила, а другую, дескать, послаще можно.

Варя. Что ж, если б и вышла за него, да без любви, так какая это жизнь? Зубарев. Любовь, любовь! Какая там еще любовь! Вышла замуж, вот тебе и любовь. Откуда тебе любовь знать?

Варя. Кто ж ее не знает? Да я и в книгах читала.

Зубарев. Да ведь книжки-то для увеселения пишутся; почитал, да и бросил. Не по книгам живут, а по наставлениям родительским. А от вас велико утешение! Вот и плачь отец-то!

Варя. Зачем же плакать?

Зубарев. С вами не то что заплачешь, а заревешь, белугой заревешь, сударыня. Нет, уж теперь, как найду жениха, так и выдам без разговору; а не то, так крашенинный сарафанчик да на скотный двор — за коровами ходить не угодно ли, принцесса… ассирийская… Поди похлопочи об ужине; гости в карты играют, сейчас кончат.

Варя уходит.

Дофыркались! Что ушло-то, что рухнуло-то! А тут еще крестьянишки чужие в мой луг закосились и сено увезли, — теперь ищи с них! Там потрава — овес потравили; Боев деньги взял, просто отнял: когда с него их выцарапаешь! Беда за бедой…

Входит Боев.

Зубарев и Боев.

Боев. Ты вот где! Что ты тут философствуешь? Пойдем в карты играть! Александр Львович сыграл пульку, да больше не хочет; меня, красну-девку, обыграли. Пойдем; уж так и быть, проиграю и тебе, жиле, рублей пятнадцать в рамсик.

Зубарев. Да не пятнадцать, ты, сделай милость, мне триста отдай сегодня, крайне нужны.

Боев. Отстань! Какие триста? Я уж и забыл. А ты неужто все помнишь еще?

Зубарев. Помилуй, помилуй, при свидетелях… так взял.

Боев. То есть без расписки? Так ты боишься забыть, что ли? Ты запиши у себя где-нибудь для памяти. А ты вот что, ты мне еще рублей пятьсот приготовь, я к тебе завтра заеду.

Зубарев. Да что за шутки! У тебя все глупости на уме! Я так расстроен, а ты тут с деньгами… Отдай, убедительно тебя прошу… Сено украли, овес потравили… с дочерью все ссорюсь…