Маски. Карнавал судеб - Фреда Брайт

Придя в себя незадолго до рассвета и лежа с опухшими от горя глазами, она попыталась привести в порядок смятенные мысли и чувства.

События последних недель развивались бурно и трагически: разоблачение невероятной тайны Бетт, затем ее смерть, а теперь еще и этот кошмар — своими глазами увидеть расстрел невинных людей собственным мужем. И за что?! За то, что какой-то безобидный сумасшедший внес некоторый диссонанс в задуманный им похоронный спектакль!

Максим предупреждал ее, что насилие и жестокость — неотъемлемая часть жизни Бенедикты, а Ким хотелось думать, что он сгущает краски.

Но теперь, когда она стала свидетелем той непостижимой легкости, с которой Тонио совершил массовое убийство… Без тени сомнения или угрызений совести…

Может ли она продолжать жить с таким человеком? Спать с ним, когда ему временно наскучат его шлюхи?..

Забрать детей и бежать. Свобода!

Но освободится ли она от Тонио когда-нибудь? Он никогда не даст ей развода. У них дети, которых оба любят. Тонио никогда от них не откажется… как и она.

А если она и уедет, на что она будет жить? Тонио контролирует каждое пенни… Да и потом, будет ли ей вообще оставлена жизнь! Тонио становится страшен, когда ему хоть в чем-то перечат, что и доказал сегодня на ступенях собора.

Тогда что же это будет за свобода? Свобода стать вечной беглянкой? Снимать дешевое жилье под вымышленным именем? Вздрагивать при каждом неожиданном стуке в дверь, пугаться каждой тени, потому что у Дюменов повсюду есть шпионы? Свобода умереть насильственной смертью? Свобода! Дрожь пробирает от этого слова…

А что станется с ее детьми? Имеет ли она право лишать своих дорогих малюток состояния? При мысли о них Ким расплакалась. Она так одинока в этом мире! Если бы у нее был хоть кто-нибудь, кому она могла бы безбоязненно довериться… Кто просто взял бы ее за руку и научил, что делать дальше. Даже с Бетт было легче, чем в этой беспросветной пустоте!

Ким лежала, съежившись под простынями, уткнувшись лицом в мокрую от слез подушку, и чувство абсолютной беспомощности переполняло ее.

Она должна остаться с Тонио, потому что у нее нет выбора. Остаться, потому что любая перемена была ей не по силам. Потому что дети нуждаются в обоих родителях. Потому что, как бы Ким ни старалась убедить себя в недостойности подобного мотива, она привыкла к жизни в роскоши, красоте, беззаботности… Потому что она Ладорита… Потому что судьба ее решена раз и навсегда.

Пребывая в этом тяжелом, подавленном состоянии, Ким вызвала к себе Селесту.

— Да, миледи?

— Пожалуйста, принеси мне лед на глаза и кофе.

— Разумеется, миледи.

Креолка вернулась через несколько минут с завтраком на серебряном подносе и подошла к окну, чтобы впустить в спальню лучи утреннего солнца.

— Можешь открыть шторы, но оставь жалюзи, — попросила Ким, — у меня болят глаза от яркого света.

— Будет сделано, миледи.

Пока Ким пила кофе, сидя на кровати в полуосвещенной комнате, Селеста бесшумно наводила порядок: взбила подушки, приготовила для своей хозяйки ванну, поставила на ночной столик свежие цветы.

— Достаточно, Селеста. Спасибо. Я сегодня не буду выходить отсюда.

— Прекрасно, миледи! Я скажу слугам, чтобы вас не беспокоили, — отозвалась Селеста, но не торопилась уходить. — То, что произошло вчера у собора, ужасно, миледи. Но жизнь продолжается!

— Так принято говорить.

Селеста посмотрела на нее, явно нервничая, хотя они и были одни. И вдруг…

— Здесь Максим, миледи. Он ждет с рассвета, чтобы выразить вам свои соболезнования. И умоляет вас принять его хотя бы на минутку.

— Максим!

При звуке этого имени к сердцу Ким прилила горячая волна.

Она еще не видела своего «учителя» после возвращения из Нью-Йорка: постигшее ее горе вытеснило из головы все остальное. Теперь же ее вдруг словно озарило: у нее есть друг! И союзник!

Максим… Волшебное имя.

У Максима было все, чего не хватало ее мужу: доброе сердце, страстность, романтичность. И хотя он никогда не признавался ей в своих самых сокровенных чувствах, она тысячу раз имела возможность прочитать их в его глазах, услышать в музыке его голоса. Он любил ее так же, как любила его она…

Максим!

Он так не похож на всех прочих, чуждых ей и неискренних людей!

— Миледи вся дрожит! — Селеста накинула на плечи Ким кружевную шаль.

Ким повернулась к ней с полными слез глазами.

— Можешь сказать ему, — прошептала она, — что я приму его как обычно. Это все.

Когда Селеста вышла, Ким опустила лицо в чашу с кубиками льда и держала его в таком положении, пока опухшие веки не пришли в норму. Потом она приняла ванну, подкрасилась, надушилась «Опиумом» и надела пеньюар из алансонских кружев.

В тишине спальни она слышала стук собственного сердца.

Вошедший Максим застал ее лежащей на кровати, откинувшись на подушки, прекрасной, словно античная статуя в неярком свете, * проникающем сквозь жалюзи… Настоящая Венера, пробудившаяся ото сна.

— Миледи! — Он быстро подошел к ней и опустился на колени.

Она ласково прикоснулась к его щеке.

— Не «миледи», — прошептала она, — нет, мой дорогой Максим… Можешь называть меня как хочешь, но только не так!

— Любовь моя!

И вот он у ее ног, в ее объятиях, в ее постели, осыпает поцелуями ее глаза, губы, волосы, гладкую нежную кожу в вырезе пеньюара… Ким опустила ресницы, блаженно отдаваясь в его власть. Даже слаще ласк, которыми он одаривал ее, были нежные слова, так необходимые ей: страстные, ласковые, восторженные, обращенные не к богине, а к земной женщине.

— Если я погибну из-за любви к тебе, — пробормотал он, — то погибну самым счастливым человеком из всех когда-либо живших на Земле!

Открывшись ему всей душой и телом, Ким не чувствовала за собой никакой вины. Кому она должна хранить верность? Матери, которая вырастила ее во лжи? Мужу, который изменял ей с каждой шлюхой от Бенедикты до Бангкока? Нет, теперь она будет верна только самой себе!

Максим любил ее со всей пылкостью и восторгом молодости. И даже покорно прижимаясь к нему, капитулируя перед его мужской силой, она думала о СВОБОДЕ. Но уже не о свободе побега, а о свободе чувств, от которой отказывалась всю жизнь. Хватит! Теперь она будет любить так, как сама захочет!

Потом они долго лежали, переплетясь телами в единое целое в сладкой истоме.

— Мы были очень безрассудны, дорогая, — тихо произнес он с нежной улыбкой. — И ты, и я.

— Угу… — ответила она, слегка покусывая мочку его уха. — Только знаешь, нельзя ли повторить это безрассудство?