Время Феофано - Давид Кизик

Далее, запрет на употребление мяса, – продолжал перечислять Константин. – С этим постулатом у христианства тоже нет особых противоречий. Потом общая для обеих религий всеобщая справедливость. Законом жизни должно было стать не присвоение чужого. Есть еще пункт, что верующий, а тем паче апостол, должен быть целомудренным и должен воздерживаться от суетных привязанностей. Для очищения души последователям учения предлагалось умерщвлять плоть. Ну и наконец: адептам джайнизма предписывалось проповедовать на родном языке племени, в котором они находились. Разве все это тебе не знакомо, Полиевкт? – Константин перевел дух, отпил из бокала и, снисходительно посмотрев на новоизбранного патриарха, продолжал:

– Согласно некоторым старым манускриптам, скопированным в Александрийской библиотеке[624], во время своего путешествия в Тибет, Иисус познакомился с джайнами и стал их учеником. Это было время, о котором умалчивается в Новом Завете. Через какое-то время и Иисус стал апостолом джайнизма. Искры пожара возникшего на далеком востоке пятьсот лет назад, сын плотника, Иисус принес в Палестину, где и стал Мессией-Христом новой веры.

Сначала он стал проповедовать среди своих друзей, моряков в портовых кабаках. Затем со своими соратниками пошел в град Давида, где принял смерть, во славу Господа. Но ростки новой веры быстро распространились сначала по всей Иудее[625], а затем стараниями апостолов Христа и по всей империи.

– Не сходится, – буркнул Полиевкт. – Ведь ты сам говорил, что сын плотника мог стать только плотником. Так как же сын плотника смог стать моряком и совершить морское путешествие на край Вселенной? Не сходится, – покачал головой Полиевкт. Он был доволен, потому, что смог уличить Константина в неточности.

– Хм, – ухмыльнулся Константин. – Ты, кажется, забыл, что символом Иисуса и первых христиан была рыба? А думал ли ты о том, что ни одно судно не может обойтись без корабельного плотника? К тому же рыбаки и мореходы – очень взрывоопасная смесь, легко впитывающая крамольные идеи. И если проанализировать зарождение современных сектантских учений, большинство их находило первоначальную поддержку именно в кабаках, среди пьяной матросни.

– Допустим, это не противоречит двойственности Иисуса. Он и человек и Бог. И вовсе не важно, где он достиг просветления, – набычился патриарх. – Но какая же тут связь с ересью епископов Оттона?

– Я разве не упомянул, что для защиты своего аскетического образа жизни джайнам разрешалось применять оружие? – Константин сделал удивленное лицо. – Проповедуя, Иисус не забыл и этот их постулат. Вспомни сикариев[626] и убийство цезаря Юлиана Отступника[627]. А фанатичные самосожжения первохристиан во имя веры? Добровольные истязания, причинения страдания плоти, наконец, смерть во имя Иисуса. Именно эти качества иудейских сектантов так понравились Константину Великому. Идеальные легионеры! Стоит ли после этого обвинять Оттона, что он ставит епископов на самые высокие посты в государстве. А монахов, за то, что они берут в руки оружие?

– Сикарии – убийцы и террористы сохранились лишь среди фанатиков. Они были хороши для запугивания богатых патрициев. Но простой народ скорее отвращают от веры. Не могут и не должны духовные наставники и монахи прибегать к насилию. Для этого есть военные, люди чести. Не потому лис начала времен духовная и светская власти разделены между пирами и шейхами. Не подобает Вселенскому патриарху опускаться до ересей Рима и Багдада, – сказал твердо Полиевкт. – Иисус учил любить Бога! И священство должно продолжать это, а не учить, как лить кровь ради веры.

– Возможно, ты прав. Но разве Светлый бог сражается с силами Тьмы? – Возразил Константин. – Иисус и его апостолы так и осталось бы иудейскими сектантами, скатившимися до терроризма и безудержного прелюбодеяния, если бы не Константин Великий. Именно его можно назвать Отцом христианства в римской империи. Он реформировал Церковь, собрав первый Собор на правах Верховного понтифика[628] римских язычников. На нем была принята унифицированная версия христианства. Удачная попытка привести в равновесие симбиоз всех учений, чтобы объединить народы, населяющие земли Великой империи.

Во главу веры было поставлен Отец Небесный, Высший Судья. Он Бог созерцающий, защищающий и карающий в одном лице. Он един, но проявляет себя по-разному. Люди знали, что Бог все видит и слышит. А защитит или покарает, зависело от дел человека.

Эту идею Константин Великий первоначально перенял у легионеров в Британии. Потомки степных кочевников, ставшие римскими легионерами и идущие на смерть ради бога Вечного Неба. Они принесли с собой в Британию и сохранили не только свою веру в Отца Небесного, но и Кодекс рыцарский чести. Небесный Дракон, карающее воплощение Неба, стал символом легиона. Наемники подняли Константина на щитах и провозгласили августом императором. Император начал проводить реформы. – Константин на минуту задумался. – Нельзя было отдавать право судить только Богу. Кто имеет право карать или миловать – тот и правит! От иудеев Константин перенял жреческий суд для всех сословий, установленный Моисеем. От сарматов – беззаветную преданность правителю. От секты первых христиан учение Иисуса – отмену каст и свободу выбора. И оставил зрелищные церемонии с празднованием дня Солнца в воскресенье, так почитаемые митраистами[629]. А двадцать пятого декабря, когда в долгой и очень трудной борьбе день побеждал ночь и солнце, чуть дольше прежнего оставалось над землей, ромеи традиционно благодарили Митру[630] за возвращенное солнце. Поэтому Константин повелел в этот день зимнего равноденствия праздновать рождение Христа, день Богоявления.

Новые христиане нуждались и в новом символе веры. Волей императора им стал равносторонний крест, который индусы называют «ваджра», степняки – «аджи», а армяне – «хач».

Чтобы все это работало, Константин объявил дуализм Христа. Отныне Иисус объявлялся не только наследником царского венца Давида, но, прежде всего воплощенным сыном Отца Небесного. Так Иисус превратился из смертного пророка в божество, вне мира людей, чья власть над ними вечна и незыблема. И спасение души надо было искать через один, официально утвержденный канал – Церковь Нового Рима. Бог Отец правит на небе, а единосущный Бог Сын и его наместник басилевс – на земле. Таким образом, было достигнуто мировое равновесие, а жалкий городишко торгашей превратился в Новый Рим, Иерусалим, «всевидящее Око» нового Мира, новую великую столицу ромейской державы.

– Я сам небезгрешен, но твой рассказ, государь, подрывает сами основы веры, – мрачно сказал Полиевкт.

– Мои знания ничего не подрывают, поскольку останутся в этих стенах и предназначены они лишь для твоих ушей, – раздраженно возразил Константин. – Кстати, для того, чтобы люди быстрее забыли старых богов, а так же для противников своих идей, Константин сделал наглядную страшилку. Велел приспособить печь в виде железного Быка, когда-то вывезенную из Карфагена. Для сжигания государственных преступников. Но кто теперь вспоминает об истоках? Теперь Быком-Дьяволом пугают детей.

Полиевкт некоторое время молча сопел. Он понял прозрачный намек базилевса.

– Выходит, что Константина должно считать вторым сошествием Христа? – Через какое-то время, как ни в чем не бывало, продолжал дискуссию Полиевкт.

– Друг мой, – улыбнулся Константин. – У каждого народа во все времена был свой Мессия-Христос. У греков – Геракл, у индусов – Махавира, у израильтян – Иисус. У Агарян – Мухаммед, у Сарацин – Моисей. И у сарматов есть свой Христос – Беж, и у норманнов – Один. Эти имена знают во всех уголках Вселенной. В Коране названы имена двадцати восьми из более ста тысяч пророков. Хотя некоторые и отрицают их божественное происхождение. Последовательно сохраняя незыблемость постулата «Бог един», южане объявили их только пророками, излагающим волю Бога. По схожей причине и Константин велел величать себя не Христом, а только его пророком и наместником. Дабы подчеркнуть божественность Иисуса. А вот Убейдаллах в Магрибе наоборот велел называть себя Христом, чтобы возвыситься над прочими пророками.

– Понимаю, – сказал Полиевкт.

– Но мало кто знает, что Константин начал свои реформы не на пустом месте ни с того, ни сего. В своем новаторстве он опирался не только на мечи сарматов и золото Божа, но и на неоценимый опыт папы Григориса[631], первого пастыря Алванка[632] и внука Григория Просветителя. Его паства обитала далеко за окраиной империи. На территории контролируемой аланами, гуннами и персами. Албанцы и армяне искали у сарматов духовный союз, который укрепил бы союз военный. А сарматский Владыка Бож, впервые попытался создать там симбиоз на основе древней религии. Чтобы вывести фанатичных, озлобленных на весь мир сектантов, на иной уровень.