Время Феофано - Давид Кизик

– Что в этом плохого? И разве ты не советуешься с севастой? – Обиделся Роман.

– Плохого в этом действительно ничего нет, – уже более серьезно ответил Константин. – И слушать советы нужно не только в постели у жены. Надо выслушивать мнения и других советников. А вот принимать решения надо самостоятельно, обдумав все советы и взяв за основу рациональность. В этом, сын мой, и заключается тонкая грань между самостоятельностью и зависимостью от кого бы то ни – Да понял я, понял, – поспешил согласиться Роман, которого раздражали постоянные нравоучения отца. – А что же ты решишь с Полиевктом?

– Хм! Полиевкт монах добродетельный, но суровый. Он монашествует с детства, и прославился аскетической жизнью. Кроме того он упрям и яростно отстаивает доктрину независимости духовной власти. Но это желание не крамольное. Поэтому я склонен, учитывая ходатайство моей невестки Феофано, утвердить решение Синода, – снова добродушно сказал Константин.

– Благодарю тебя, отец! – Воскликнул Роман, который захотел немедленно обрадовать Анастасию хорошей новостью.

– Но в дальнейшем, тебе придется внимательно следить, чтобы патриарх Полиевкт не превратил государство в один большой монастырь, – с долей юмора внушал сыну Константин, но видя его нетерпение, снисходительно ухмыльнулся и позволил тому удалиться.

По случаю утверждения постановления поместного Синода, в резиденции царя царей состоялась встреча с Константина Багрянородного с Полиевктом. После официального представления, в соответствии с дворцовым церемониалом, базилевс и новый патриарх уединились для приватной беседы. В личной резиденции Вуколеона, больше напоминавшей кабинет ученого, пошел разговор, не предназначенный для посторонних ушей. Политика и религия, как обычно, всегда сплетались в причудливый клубок.

– Наша политика на севере принесла блестящие плоды – говорил Константин, по обыкновению философствуя. – Окрестив одного из вождей маджар[613], я приобрел вместо разбойного народа отличных союзников. Царская корона для Дьюлу – небольшая цена по сравнению с выгодой такого союза. И хорошая дубина для франкских рексов.

К сожалению, Оттон оказался талантливым стратигом. Сначала, он подавил мятеж герцогов и их союзников, в Лотарингии[614] и Баварии[615]. Затем прямым ударом закованной в броню конницы, обратил в бегство венгров в битве при Лехе[616].

Потом расколол Союз ободритов[617]. Он привлек на свою сторону изменников – вождей славянского племени руян[618]. И возле Регнице[619] разбил ополчение вендов – полабских славян. С пленными Оттон поступал сурово. Венграм, тех, кого оставил в живых, отрезал носы и уши. Славянам незатейливо рубил головы, оставляя в живых только молодых женщин и маленьких детей.

Но меня поражает не то, с какой жестокостью он карает врагов. Нет. Хоть не ненадолго, но эти меры дают результат. Меня восхищает, как Оттон мудро использует церковников, устраняя независимость баронов. А это уже надолго.

Местные предводители, по старинке, служат интересам племенной знати. Но интересы отдельных племен и городов редко совпадают с интересом Верховного рекса. Поэтому епископы Оттона строптивых и неугодных баронов обвиняют в ереси и казнят, либо замещают.

Хочу обратить твое внимание на то, как Римский понтифик служит интересам Оттона Каролинга. Он рукополагает священников не за заслуги перед Церковью, а за верность рексу. Вполне в духе Моисея. Герцоги и бароны становятся епископами, совмещая светскую и духовную власть. При малейшем несогласии с волей Оттона строптивые объявляются еретиками и сгорают на кострах.

Вот наглядные примеры. Чтобы привести в покорность Баварию, архиепископом рукоположен побочный сын от славянской наложницы Оттона, Вильгельм[620]. А в Лотарингии, вместо мятежного зятя Конрада Рыжего, Оттон поставил герцогом, кёльнского архиепископа Бруно[621]. Своего брата, и первого советника. Священники – воины! Как шейхи в халифате. Удобно.

Например, Аугсбург, до подхода войска Оттона, защищал от венгров князь-епископ Ульрих[622] с ополчением, возглавляемым городской знатью. Очевидно, смерть на костре епископа страшила жителей больше, чем венгры-разбойники или мятежные бароны.

– Укреплять светскую власть при помощи духовной – не ново, – возразил Полиевкт. – Но вместо непокорных феодалов назначать воинствующих священников. Это ересь! Богу – богово… Духовники не должны брать в руки оружие.

Басилевс посмотрел на Полиевкта, что-то обдумывая.

– Ты упомянул про ересь. Спорный вопрос. Если и ересь, то согласись, что весьма результативная. Давай припомним, как все начиналось. Как зарождалась наша вера, – Константин отпил из чаши, чтобы смочить горло. – Языческая вера этрусков, ставшая на долгие века официальной римской, все вопросы решала с помощью жертвоприношений. Древний герой Геракл и шейх Авраам боролись с теми, кто приносил жертвы людьми. Князь Моисей дал людям Законы единые для всех. Но равенство перед судом Моисея распространялось только для сынов Сары. Юриспруденция не распространялась на детей Авраама от Агари и Хеттуры. В то же время и язычники Римской Республики считали иудеев чужими и всячески угнетали их. При всем кажущемся различии этих религий, у них было нечто общее. Их изоляция от внешнего мира и строгая внутренняя кастовость. Реат должен был пахать и сеять, скотовод пасти свои стада, торговец – продавать, воин – воевать, а общение между Богом и человеком оставалось в жестких руках жреческой касты. Простолюдин не мог и мечтать, чтобы стать священником. И жрецы строго следили, чтобы никто чужой не смог проникнуть в тайны ритуальной науки. Даже заказать жреческий обряд мог только человек, принадлежащий к трем высшим кастам. Это был порочный круг, где все для всех предопределено!

– Может, это было и хорошо? Крестьяне трудились на земле, воины воевали, священники занимались проповедями и обрядами. У каждого было свое место в этой жизни, – одобрил старые традиции Полиевкт.

– Ха-ха-ха. Тогда мой дед не стал бы базилевсом, – рассмеялся Константин. – А как же многочисленные аборигены покоренных земель, кто не был гражданином Рима? Они усваивали нормы новой цивилизации, новую религию, при этом оставаясь людьми второго сорта. Человечество зашло в тупик! В обществе назревал взрыв. И он случился.

Очень вовремя, далеко на востоке, в Индии зародилось учение «неверных». Отбросив священный язык жрецов – санскрит, они стали проповедовать на местных разговорных языках. Сущность нового учения была в равенстве всех народов и всех сословий перед лицом Бога. Каждый человек должен отвечать за свои поступки и его посмертная участь целиком и полностью зависела от него самого. Поэтому для человека не должно быть ничего важнее, чем улучшение качества своей души при жизни. Они называли свое учение джайнизмом[623].

Последователи джайнизма подвергали себя настоящим истязаниям. Умерщвление плоти они считали универсальным средством очищения души. А идеалом считалась смерть от голода. После такой кончины душа, по их мнению, становилась святой и не перерождалась.

Отвергая старые ритуалы, джайны считали недопустимым принесение в жертву вообще любых живых существ. «Не причини вреда живому», – был их жизненным принципом.

Идеалом для подражания стал аскетический подвиг отшельника Махавира, против которого ополчился весь мир. Лесные хищники преследовали его, ядовитые змеи кусали, сластолюбивые женщины пытались соблазнить его, жители деревень травили собаками. Но ничто не мешало Махавире предаваться аскезе. Достигнув просветления, Махавира проповедовал свое учение около тридцати лет. Его ученики понесли учение в мир, скитаясь и терпя разнообразные лишения, вполне в духе джайнизма. За четыре века скитаний ученики растеряли все свои священные книги. Учение перестало быть единым – каждый из учеников привносил что-то свое, но суть оставалась прежней.

– Я что-то не улавливаю связи религии далекого Востока с нашей верой. Хотя есть нечто схожее – это возникновение множества ересей из единого учения! – Въедливо заметил Полиевкт.

– Браво, Полиевкт! Ты уловил общую тенденцию разобщения, без единого управляющего и направляющего центра, – похвалил нового патриарха Константин. – А связь с нашей религией находится перед глазами, хотя и старательно замалчивается. Давай теперь вместе взглянем на то, что проповедовали джайны. – Константин сделал паузу, давая собеседнику собраться с мыслями. – Конечно же, отмену всех каст и свободу выбора. Бог может быть добрым и строгим, спасающим и карающим. Он все видит, а дальше судьба человека зависит только от самого человека, каковы его мысли и поступки – таким и будет к нему Бог. А разве не учит нас Христос: «Что посеешь, то и пожнешь»?