Перфекционистка в офисе - Мария Хайнц

Почему я не замечала этого раньше? Не тепла, а восторга. Просто поворачивала кран и мылась. Помню, мне было приятно ощущать тепло, но я не видела в этом никакого чуда, ничего особенного. Будто так всегда было и должно было быть. Провожаю взглядом ласковую струйку. Она нежно гладит мои плечи, живот, ноги и уходит вниз. Сколько бы я отдала за эту струйку тепла той ледяной ночью после крушения. Мы уже почти сдались. Течением нас отнесло на другую сторону острова, и там не сразу начали искать. Мы сами пошли по линии берега в сторону яхты, где нас и подобрали на рассвете.

Других спасла мимо проходящее судно — прямо из воды. Выжили все, кроме Лёни и Вадима. Взрыв застал их внутри. Выжившие улетели, как только закончились официальные мероприятия в рамках расследования. В Москве мы ни с кем не виделись. Может быть, чуть позже, когда все утихнет и забудется.

Не знаю, сложилось все само собой, или мы невольно приложили к этому руку, но у меня было предчувствие. Если хочешь найти ответ на вопрос, он придет, но ты должен быть готов. Он может тихонько постучаться в окно или стать мимолетной встречей на улице. Если ты не заметишь его и пропустишь, то он обязательно вернется и постучится громче. Потом еще громче, пока не случится беда. Такая, которую нельзя не заметить. Она бьет наотмашь в лицо. И тогда нельзя не почувствовать — все сразу становится ясно. Не мыслью, а нутром понимаешь, каждой клеточкой тела, потому что мысль скоротечна: сегодня пришла, завтра забылась, а сущность не изменить. Ее нельзя найти или исправить, можно только осознать и принять. Даже если ты не хочешь, все окружение кричит: «Нет!», когда-нибудь все равно придется.

Мы с Лёшей будто умерли от холода в эту ночь и с восходом солнца снова возродились. Даровал ли нам кто-то этот второй шанс, или мы сами его в четыре руки вырвали у судьбы, но во мне многое перевернулось в эту ночь. В переживании страха за собственную жизнь я дошла до самого дна — до дня, когда мама вытолкнула меня из своих теплых недр, и мне впервые в жизни стало холодно. Меня, конечно, завернули в одеяло, а потом пеленали, одевали, кутали. В садик, школу, на работу. И я думала, что так и должно быть. Я куталась дальше, а мне становилось холоднее. Я покупала одно одеяло за другим, но все тщетно. Я превратилась в бесчувственный, жесткий лед.

Ругалась, кричала, хмурилась, если что-нибудь шло не по плану. Я забыла об изначальном статусе-кво: мы приходим голыми в этот мир, такими же и уходим. А все, что между этими точками — дар и чудо. Это путь, по которому нам разрешается пройти, чтобы попробовать нечто новое. Наша суть и есть то новое, что нам можно познавать и чувствовать каждый день. Мы идем наощупь, освещая и согревая чувствами путь. Знать, что чувствуешь, и чувствовать, что знаешь. Я запомнила это на всю жизнь.

Эта ночь вернула меня в тот миг, когда я заплакала, увидев людей и почувствовав тепло. Я плакала, когда увидела катер со спасателями, когда они завернули нас в одеяла, когда мне дали чистое и сухое белье, когда в отеле я легла на мягкую кровать и уснула без страха замерзнуть и больше никогда не проснуться.

— Александра, — слышу я встревоженный голос Лёши за дверью ванной. — У тебя все в порядке?

— Да, — отвечаю я. — У меня все в порядке.

Теперь у меня всё в порядке. Как много раз я спрашивала себя и Лешу, что в жизни главное. Сначала я думала, что это работа. Потом, что это Лёша. На яхте мне показалось, что это любовь, как у Лены и Сережи. У меня была тысяча ответов и ни одного правильного. Нет, все они были правильными, просто каждому свое время и свой черед, ведь у каждого своя глубина. Раньше я не хотела погружаться в холод, плавала, где тепло, где солнце, где плавают все. В ту ночь я оказалась там, куда никогда не решалась опуститься. Я оказалась на глубине, куда доплывают только в одиночку. Но мне повезло — он был рядом со мной.

Сама катастрофа сразу ничего не изменила. Он говорил мне плыть, и я плыла. Я знала, что нужно двигаться, и я двигалась. Нужно было говорить, и я говорила. Главное пришло под утро. Когда Лёша замолчал, и я увидела себя, висящей на тонкой нити над глубокой пропастью, где внизу лежат те, кто потерял себя. Ниточка эта не обрывалась, она лишь распускалась. Я не летела, а постепенно снижалась. Руки налились свинцом, ноги отказывались повиноваться, и в какой-то момент мне стало все равно, где я, и что со мной будет. И даже сотое по счету замечание Леши о том, что у меня на животе жирок и его нужно скидывать прямо сейчас, не играло большой роли. Жирок? Значит, еще жива. И в этот момент я заметила лестницу на скале. По ней поднимались люди. Они не смотрели на нас, просто шли. Я увидела там Лешу и вспомнила вдруг ту метта-медитацию, в которой он не хотел идти ко мне. Я кричала, махала ему. Все тщетно. Он не слышал. И тут я решила, что нужно идти к нему. Нить вдруг перестала распускаться, она стала эластичной, я раскачивалась из стороны в сторону, как маятник, и вскоре оказалась на одной с ним на ступеньке. Мне никто не помогал. Я выбралась сама. Другие люди, не обращая на нас внимания, шли дальше. Ступеньки давалась им с трудом, но осилив одну, они говорили: «Спасибо!» и шли дальше.

Я стала махать тем, кто висел на других нитях над пропастью, чтобы показать путь спасения. Я знала теперь, куда идти. Но они были слепы — они смотрели только себе под ноги и со страшными криками падали вниз. Мы перестали махать им, взялись за руки и пошли наверх. Как другие, говорили за каждую ступень «спасибо». Добравшись до вершины, мы увидели слепяще-золотое море и рассвет. Мы обнялись и стояли так долго-долго. Перед глазами промелькнуло все главное, что было в моей жизни, каждая мелочь! Даже внутреннего бюрократа-счетовода с танцующим интеллигентом увидела, только на этот раз они не боролись, не затыкали кляпами друг другу рот, а выступали вместе, на одной сцене — в своем театре. В этот момент я услышала звук мотора катера и очнулась. Мы были спасены.

— С тобой правда все в порядке? — снова слышу его голос за дверью.

Выбираюсь одной ногой из ванной, заливая коврик горячими струйками воды, открываю дверь.

— Если хочешь, проверь, — улыбаюсь и снова прячусь под душ.

Он заходит, раздевается и прыгает ко мне.

— Тепло, — говорю, обнимая его.

— Все никак не можешь отогреться? — спрашивает он участливо и поворачивается так, чтобы горячие струи воды падали только на меня.

— А ты? — глажу его спину теплыми руками.

— Я — крепкий орешек!

Выключаем душ. Закутываем друг друга в большие мягкие полотенца и спешим на диван. Он целует меня в губы и стирает капельки воды с лица.

— Даже не верится, что сегодня рабочий день, на часах 19.30, а мы уже лежим вместе в кровати, — говорит он, и мне кажется, он сейчас заплачет.

— Анжела у нас теперь цветы и подарки покупает. Работаем строго до шести, в обед отдыхаем, не устаем так быстро. А если не успеваем, то у нас по инструкции есть второй день на проверку документов. И ты не поверишь! Теперь никто не болеет, не отлынивает, практически не ошибается! Мы все как одна команда!

И еще я помогла сегодня Николаю устроиться в детективное агентство, которое оказывает услуги банкам. Он попросил рекомендацию, и я ее с удовольствием дала. Лёше об этом, конечно, не рассказала. Зачем его беспокоить из-за такой мелочи? Отца Алексея в итоге выпустили. Сердобольный отозвал заявление из полиции и больше никогда не появлялся в нашем банке. Оказалось, что он и в других финансовых учреждениях пытался отмыть деньги. Возможно, там информацию слили.

— Я рад за тебя! — Лёша целует меня в губы и обнимает так же крепко, как тогда на острове. — И за себя. Отогрелась?

— Да, — освобождаюсь от полотенца и залезаю под одеяло.

— Значит, теперь не будем из-под одеяла вылезать? — он смеется и присоединяется ко мне.

— Не будем, — вторю ему, и тело мое откликается огнем на его прикосновения.

— Жарко, — шепчу и откидываю одеяло.

И снова зеленый луг и полевые цветы, запах сена и духота лета. И снова наш диван скрипит в такт проносящемуся мимо поезду. Тук-тук, тук-тук. Тук-тук, тук-тук.

— Снова соседи? — спрашиваю я.

Лёша вскакивает, одним рывком отодвигает диван от стены и снова прыгает ко мне. И мы продолжаем, наращивая темп, пока поезд не скрывается за поворотом, прощаясь с нами громким, заглушающим все вокруг гудком.

На этом самом месте мое повествование могло было бы закончиться словами «и жили они долго и счастливо», если бы не одна маленькая полосочка. Точнее, две. Я увидела их в тесте на беременность, который спрятала от Светы в кармане кофты. Заметила задержку, сделала тест и обомлела! Господи! Как ему удалось пройти через все это? От подсобки кинотеатра, через «Мохито», качку и кораблекрушение? Как он удержался? Крепкий орешек!

— У нас будет ребенок! — кричу Лёше из туалета. — Лёша, у нас будет ребенок! Ты станешь папой! Неужели мы теперь не поженимся? Лёша, ты слышишь? Лёша?!