Новая жизнь 5 - Виталий Хонихоев

Это и не лечение — продолжает свое Сэки: — это … ну вроде как я тебе баланс в чакрах восстанавливаю. Семь уровней чакры и все разные, но самая запущенная у тебя — фиолетовая вот тут… — и она показывает — где именно у Ои на ее взгляд самая запущенная чакра. Оя про себя тут же решает, что никогда в жизни не разрешит Сэки «туда» руки возлагать. Потому что Сэки-тян не понимает, она же наполовину ирландка, воспитывалась в смешанной семье и до сих пор не может в толк взять, как японцы к прикосновениям относятся. Тут даже муж с женой в отдельных спальнях спят… если позволить себе могут. А она — руками, да еще и к фиолетовой чакре.

— Вот у тебя когда последний раз секс был? — спрашивает Сэки и Оя вздыхает. Она прямо-таки физически страдает в такие моменты. Невежливо такие вещи спрашивать!

— Вчера… — бурчит Оя. Зачем я ей вру — думает она, это же неважно, был у меня секс вчера или не был. И вообще, вот что изменится, если я правду скажу? Не было у меня секса вот уже два года. Какой там секс, когда ты единственная девушка в участке и на тебя все смотрят, я ж как солдат Джейн была, это вот Сэки пришла и ей в напарницы — «а у нас как раз уже есть девушка, наш участок следует всем модным трендам, мы даже вас вместе поставим на дежурство, вот тебе и напарница — Таро Оя-сан, познакомься, это Морико Сэки-сан, она у нас будет теперь служить!». А самой Ое пришлось туго в свое время, одни мужики вокруг и в такой ситуации не дай бог с кем переспать… и не только на работе, но и вне ее. Все же сыщики тут, всем же любопытно, сразу пробьют кто такой и чем занимается… не участок а сборище сплетников, ей-богу. Секс… тут шаг в сторону сделаешь и все. Конец репутации. Это Сэки все равно, у нее карма, у нее мистика, она вообще не собирается в полиции задерживаться, у нее планы, у нее карьера. Она языки учит, она в этом автомобильчике на перекрестке годами стоять не собирается.

— Странно — говорит Сэки и хмурится: — а почему тогда фиолетовая чакра такая запущенная у тебя? Хм… но ты не переживай, я вылечу… — и она тянет свои руки к животу Ои и Оя бьет ее по рукам.

— Ой! — говорит Сэки: — ты чего дерешься? Я ж вылечить!

— Ты как была гайдзинкой в душе так и осталась! — сердится Оя: — нельзя людей лапать без их согласия!

— А как иначе-то? — удивляется Сэки: — ты же не разрешаешь себя полечить, ходишь такая вот … грустная. И с папой у тебя нелады…

— Во-первых — это тоже невежливо — про проблемы в личной жизни на работе говорить! А во-вторых — откуда знаешь? — интересуется Оя. Все у нее с папой нормально… ну как нормально. Папа пьет, но он взрослый, это его выбор и не ее собачье дело туда лезть. С каждым годом у папы прибавляются морщины и все меньше света в глазах, но она — всего лишь дочь и не ей указывать ему что делать со своей жизнью. Этого гайдзинка Сэки не поймет никогда. И вообще, никакая она не Сэки и тем более не Морико. Звать ее Шейла, а фамилия от отца — О’Нил. Это ей мама имя и фамилию сменила сразу после развода, чтобы в школе и университете не травили. Нелегко было бы ей с таким вот именем-фамилией. Удивительно, что назад не сменила по совершеннолетию…

— Как откуда? — удивляется Сэки: — так у тебя оранжевая чакра, чакра связи с предками совсем бледная. Папу давно видела?

— Вчера видела. — опять соврала Оя. Честно говоря, ей было неохота заезжать к папе, потому что видеть его в таком виде… да и запах у него дома…

Это как наблюдать за постепенным разложением. В детстве, когда они жили в деревне — у дороги, в кустах — сдохла собака. А она — ходила в школу той дорогой. Почему тогда не убрали тело сразу же — она не знала. Может быть, кусты были уже частной территорией, а хозяин сам умер и пока искали его наследников — ничего не могли поделать, может быть, обоняние у работников муниципальной дорожной службы отбило, а с самой дороги ее не было видно, надо было зайти в кусты. В любом случае — мертвая собака лежала в кустах. И в течении почти года она видела, как меняется вид, когда-то красивого и сильного животного, как облезает мех и оскаливаются грязноватые, желтые клыки, как западают глазницы и как сквозь плоть начинают проступать ребра… и над всем этим раздавался сладковатый запах падали — первое время.

И ее нечастные визиты к отцу напоминали ей это чувство, когда она стояла в тех кустах с палкой, подобранной по дороге, чтобы на спор ткнуть мертвую собаку в голову, стояла не решаясь, думая, что собачке все еще может быть больно. Или неприятно в любом случае. Потому она бывала у него не так уж и часто. Он каждый раз очень радовался ее визиту и даже начинал прибираться в доме, находил в холодильнике фруктовый лед — обязательно с ананасом и ей было неудобно напоминать ему, что она уже давно не ребенок и замороженный фруктовый лед на палочке уже не может поднять ей настроение на целый день.

Потому она и не ходила к нему часто. Видеть его в таком состоянии… он словно бы извинялся перед ней за то, чтоб все еще жил. За то, что еще дышит. А ведь она помнила его сильным, красивым мужчиной, старшим полицейским инспектором… она всегда хотела быть похожей на него и всегда представляла себя в полицейской форме — нормальной полицейской форме, в фуражке, а не в этой смешной шляпке, с оружием, а не с складной дубинкой и в здоровенном американском бронированном автомобиле, а не в этом… экологическом недоразумении. И контраст между ее воспоминаниями и тем, кем он стал сейчас… этот контраст был просто невыносим. Словно в груди у тебя клякса чернильная расплывается. Шлеп — и все черное.

— Ты вчера и отца видела и секс у тебя был? — хлопает глазами Сэки: — какой насыщенный вечер у