Ким Филби. Неизвестная история супершпиона КГБ. Откровения близкого друга и коллеги по МИ-6 - Тим Милн

Вообще, моя неделя, проведенная с Кимом и Эйлин под Стамбулом в конце лета 1947 года, показалась даже более легкой и безмятежной, чем любой из дней в Сент-Олбансе. На выходные мы, усевшись в уже довольно потрепанный автомобиль Кима, уехали в Анатолию и устроили себе пикник. У нас была палатка, разная посуда, много еды, в том числе (по чьим-то неточным подсчетам) не меньше пятидесяти сваренных вкрутую яиц, ну и, конечно, ракия, водка, виски и пиво. В те дни, когда ни у кого, казалось, не было точной информации о состоянии азиатских дорог, нужно было тщательно следить за состоянием полотна, отмечать разные препятствия, мосты, водостоки и т. д. Особенно водостоки, потому что именно они считались наиболее уязвимыми в смысле возможных диверсий. В пути мы какое-то время отмечали и даже записывали в блокнот места этих водостоков. Мы также размышляли — после хорошей дозы ракии — о том, можно ли здесь повстречать медведя. Ким поставил на обсуждение такой вопрос: чего на свете больше, водосточных труб или медведей? Вот когда вы всерьез задумаетесь над таким трудным вопросом, то потребуются знания по двум совершенно не связанным между собой предметам. В западной Анатолии, во всяком случае, думать было не о чем: водостоки были повсюду, а ни один медведь в поле зрения так и не появился…

Это было мое первое знакомство с Азией — континентом, на котором и я должен был провести почти половину из последующих двадцати лет. После возвращения в Египет я на неделю вылетел в Тегеран и уезжал оттуда, очень рассчитывая получить направление для последующей работы именно туда. Но дальнейшие поездки были резко прекращены, когда на Египет обрушилась одна из худших за последние десятилетия эпидемий холеры. За последующие шесть месяцев было отмечено более двадцати тысяч смертельных случаев. Соседние страны отказались принимать всех прибывающих из Египта до тех пор, пока каждый не проведет несколько дней в инфекционной больнице и не пройдет курс профилактического лечения. Даже в пределах Египта перемещение было весьма затруднительным. Для того чтобы приехать в Каир из Исмаилии, нужно было за двое суток получить разрешение и на автомобиль; если бы впоследствии состав пассажиров изменился или вы захотели бы сменить автомобиль, всю процедуру нужно было бы пройти заново. Мэри прибыла на военно-транспортном судне в конце сентября, после того как эпидемия закончилась и всем прибывающим разрешили высадку. За все это время я смог по работе съездить лишь в Иерусалим. Это произошло в начале 1948 года. Поездку организовал мой превосходный секретарь, в чей широкий круг хороших друзей из высших чинов входил и старший штабной офицер ВВС. Меня отправили на небольшом учебном самолете с аэродрома Королевских ВВС в Исмаилии в Коллундию. Мне не пришлось проходить иммиграционный контроль, и, таким образом, я смог посетить Иерусалим в последние зловещие дни британского мандата.

В феврале 1948 года Ким получил возможность выехать в Египет и погостить у нас в Исмаилии. К тому времени эпидемия холеры сошла на нет, однако контроль за перемещениями еще сохранился. Поэтому ему и другим пришлось прибыть на британском военном самолете из Хаббании в Ираке и снова улететь тем же маршрутом. Так или иначе, неделя пребывания Кима в Египте означала для него почти четырехнедельное отсутствие в Стамбуле. Он и второй мой гость поселились в одной из комнат нашей отнюдь не роскошной квартиры. Для ванн применялся солнечный нагрев воды. То есть никакой системы подачи горячей воды вообще не было, просто на крыше был установлен бак с водой. Как минимум полгода можно было получать горячую воду из крана, однако в феврале приходилось подогревать ее в чайниках и кастрюлях.

Незадолго до приезда Кима Филби мы с Мэри получили две важные новости: в конце марта нас должны были направить в Тегеран, а в начале сентября Мэри предстояло родить. Из того, что мы тогда знали о Тегеране, несмотря на все свои прочие достоинства, этот город не казался идеальным местом для рождения первенца. В чисто материальном плане все обстояло как раз наоборот; здесь не было водопровода, канализации и даже такой простой вещи, как электричество. Мне приходилось время от времени отправляться в поездки по Персии, оставляя Мэри одну. Ким предложил ей рожать в Стамбуле. Здесь были хорошие больницы, да и в его доме вполне хватало места. Хотя сам он тоже то и дело выезжал из Стамбула, там все же оставались Эйлин и Нэнни Такер. Так и договорились. В конце июня она собиралась вылететь в Стамбул; я намеревался присоединиться к ней в августе и провести свой ежегодный отпуск в Турции.

Когда она приехала, Ким находился где-то далеко, в восточной части Турции. Его семейство к тому времени уже переехало из Бейлербеи в обветшалый, но достаточно привлекательный старый дом в местечке Ваникей, расположенном чуть выше вдоль азиатского побережья. Там еще поселилась мать Эйлин, миссис Элейн. Ким возвратился приблизительно через неделю. Это была настоящая экспедиция: помимо своих чисто профессиональных задач он, его помощник и секретарь деловито собирали образцы растений и прочего, а Ким вел дневник. Вообще, путешествия всегда были самой счастливой частью его жизни в Турции. Но через несколько дней случилась беда. Эйлин отправилась на машине на один из многочисленных летних фуршетов в Стамбуле; Ким либо не смог, либо не захотел туда ехать. Вскоре она добралась до дома соседей в совершенно ужасном состоянии, с ушибами на голове и вся в грязи. Она рассказала, что на узкой дороге ее остановил какой-то человек. Он бросился на нее с камнем, ударил и пытался отобрать сумочку. Эйлин забрали в больницу. Несколько лет спустя она рассказала Мэри, что выдумала этот инцидент, а потом даже продлила свое пребывание в больнице, препятствуя заживлению полученных ран. Может быть, все так и было. А может, и нет. Когда она уезжала из дома на машине, выглядела совершенно здоровой и веселой. Возможно, она и в самом деле подверглась нападению. Но то, что ее раны действительно никак не заживали и пришлось несколько месяцев провести в больнице, все-таки наводит на мысль, что по крайней мере часть ее рассказа верна. Ее болезнь сильно омрачила остаток лета, но особенно пострадал от этого конечно же Ким Филби.

В начале августа, уже после того, как Эйлин отвезли в больницу, и приблизительно за две недели до того, как в Турцию приехал я, в Ваникее появился новый весьма энергичный гость: Гай Бёрджесс. Он приехал в трехнедельный отпуск. Ким описывает его визит как деловой. Неясно, правда, имел ли он в виду — от британской стороны или от русских, но, судя по контексту, все-таки — от британцев. Здесь трудно представить какую-либо выгоду — как для Дипломатической службы, так и для СИС, но, возможно, какого-нибудь легковерного чиновника в Лондоне и убедили одобрить это как командировку. Но каким бы «деловым» ни считался этот визит, никто не мог запретить Гаю вести себя так, как он давно привык. Он приезжал и уезжал, когда и куда ему вздумается. Мог отсутствовать до полуночи или целый день шататься вокруг дома. Если он находился внутри, то обычно сидел, развалившись, в кресле у окна, грязный, небритый, в одном лишь халате (как всегда, застегнутом не на те пуговицы). Часто он там же и спал, не удосуживаясь использовать для этого постель. Как всегда, он не делал никакого секрета из своих гомосексуальных наклонностей. Гай представлял собой мужской тип гомосексуалиста: в нем не было ничего от привычного мальчика-педика, никакой жеманной речи или дешевых жестов. Он и в самом деле гордился своей мужественностью. Он был крепкого сложения, хороший пловец и водолаз. Однажды — возможно, подстрекаемый выпивкой, но ни в коем случае не пьяный — он решил нырнуть в Босфор с балкона второго этажа в Ваникее. Не сумев встать строго вертикально на балконном ограждении, он во время удара о воду повредил спину.